Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

Трудно было представить себе образ социального исследования, более противоречащий нашим представлениям и идеям наших собственных менторов – людей, которые отправили нас на Яву, – чем эта невероятная реинкарнация процедур колониальной этнологии, напоминающая о пробковых шлемах. Мы оказались между двумя академическими культурами – амбициозной, уверенной, ультрасовременной и ностальгической, оборонительной, устаревшей; мы застряли между парадигмами в эпистемическом разрыве, который – поскольку это была Индонезия в 1951 году, а мы были американцами – был также разрывом моральным и политическим. Преодоление этого разрыва, которое нам в конце концов удалось (с большим трудом и ценой задетых чувств с обеих сторон), было поучительным опытом: подобное вхождение в «поле» дало ясно понять, что места для исследований, как и теории, методы, проекты и исследователи, не находятся, а создаются, и создают их именно такие вещи.

Индонезийцев и нас разделяла не столько разница в представлениях о том, куда следует отправиться (хотя одна из немногих частей центральной Явы, где было слишком холодно, чтобы выращивать много риса, где большую часть сельской местности контролировала вооруженная банда левых повстанцев и которая располагалась под сенью одной из прославленных реликвий позднего колониализма, была не очень привлекательной), сколько разница в представлениях о том, что значит «отправиться». Поскольку индонезийцы были полны решимости больше не занимать подчиненное положение в собственной стране, хотели ввести своих учеников в курс дела, представляли себе науку иерархически, сомневались в наших намерениях (нам так и не удалось убедить их, что нас не финансирует правительство) и, что немаловажно, хотели, чтобы мы въезжали в страну и выезжали из нее без нежелательных инцидентов (так, чтобы никто даже не узнал о том, что мы вообще там были), они, естественно, хотели получить максимально контролируемую ситуацию – антропологическую белую комнату161. Поскольку мы считали себя паладинами прогрессивной, «передовой» социальной науки, полагали, что наша работа принесет пользу не только нам самим, но и тем, кого мы исследуем, сомневались в квалификации (и в реальных задачах) индонезийских студентов, столь безапелляционно приставленных к нам, и, что не менее важно, были убеждены, что для решения наших задач необходимы свободные, тесные и долгосрочные отношения с теми, кого мы изучаем, без внешнего надзора и внимания со стороны государства, мы, естественно, хотели получить максимально неконтролируемую ситуацию – Тробрианские острова на Яве.

Сейчас, когда оглядываешься назад на эту межкультурную драму – своевольный Запад встречается с обиженным Востоком, – поражает, настолько ярко, естественно и почти пародийно она отражает то, что в последующие десятилетия стало ключевым моральным вопросом этнографического исследования162. Этот вопрос формулировали разными способами, с разной степенью беспокойства и самодовольства: что дает нам право изучать их? Когда мы говорим о других своим голосом, не вытесняем ли мы и не присваиваем ли мы их голоса? Возможна ли репрезентация других, свободная от игры власти и господства? Сводится ли все к тому, кто о ком пишет? Мертв ли колониализм? Смертен ли он вообще?

Хотя мы прекрасно знали об этих проблемах (даже если в то менее рефлексивное время мы формулировали их скорее в методологических, чем в этических категориях: как проблемы взаимопонимания) и о деструктивном напряжении, которое они вносили в наши отношения с принимающей стороной, мы решили разрубить этот гордиев узел. Четверо из нас – трое антропологов с факультета социальных отношений и социолог – погрузились с шофером в «Форд», предоставленный проектом, и, ни с кем не попрощавшись, направились на восток в поисках нового места. Изучив четыре или пять вариантов, мы остановились на Паре. Этот городок был примерно нужного размера, с неоднородным населением, разнообразной экономикой и, что самое важное, глава здешней районной администрации был выдающейся личностью – энергичный, знающий, очень уверенный в себе. Местный уроженец, который начал свою карьеру деревенским полицейским, пробился наверх в рамках доступному коренному населению крыла колониальной государственной службы и стал при этом влиятельным и активным националистом, сторонником Сукарно, он очень хотел, чтобы мы приехали. Кроме того, город находился примерно в двухстах километрах от Джокьякарты: слишком далеко, чтобы ездить туда регулярно, и слишком глубоко в сельской местности, чтобы стремиться к этому.