Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

Особенно острым этот вопрос становится в шестидесятые годы двадцатого века, поскольку единственное, с чем, кажется, все согласились (что, конечно, само по себе не делает это истиной), заключается в том, что шестидесятые – по крайней мере в Соединенных Штатах – радикально отличались от пятидесятых, были совсем иными. Пятидесятые были спокойными, шестидесятые – взбудораженными; пятидесятые – причесанными, шестидесятые – взъерошенными; пятидесятые – благовоспитанными, шестидесятые – конфликтными; пятидесятые – молчаливыми, шестидесятые – кричащими. Вьетнам, движение за гражданские права, контркультура были американским кайросом163: моментом, когда меняется будущее.

Эта история – сама по себе продукт того времени, которое она прославляет, и если принимать ее за чистую монету, то велик соблазн отнестись подобным образом ко всему, что происходило при переходе от эпохи Эйзенхауэра к эпохе Кеннеди – Джонсона. Но в том, что касается антропологии и в целом социальных наук, это не получится. Все изменилось, причем значительно. Однако эти изменения были связаны в большей степени с тем, чему научились и что позабыли сразу после войны, нежели с проблемами, волновавшими общество. Эта была не столько фрагментация и переключение на злободневные вопросы (это произошло позже), сколько переосмысление и консолидация, появление общего направления164.

Шестидесятые годы я провел в Чикагском университете: я пришел туда еще не сформировавшимся доцентом осенью 1960 года, а ушел оттуда полностью сформировавшимся профессором весной 1970 года – ровно через десять лет. Это место отнюдь не оставалось в стороне от происходящих потрясений. Были свободные дискуссии, марши, забастовки, захват здания администрации, физические нападения на профессоров. За пределами кампуса стреляли в Черных пантер, судили «чикагскую семерку», йиппи пытались поднять в воздух Мерчендайз-март, а съезд Демократической партии сопровождался скандалами. В некоторых местах, например в Университете Беркли, Колумбийском университете, Корнелльском университете, Университете штата Кент, происходили и более шокирующие вещи, а некоторые события – ракетный кризис на Кубе, убийства Кеннеди и Кинга, беспорядки в Уоттсе, отставка Линдона Джонсона – несомненно, имели более продолжительное воздействие. Но вряд ли где-либо еще повсеместность хаоса и его многоликость были настолько очевидны, как в Чикаго. Если весь мир действительно следил за происходящим, то сложно было найти лучшее место для наблюдения.

Все это, конечно же, не могло не затронуть обитателей университета. Они дебатировали, устраивали демонстрации, произносили речи, создавали группы, писали письма в газеты или переезжали в Канаду, и практически все – подписывали петиции. Преподаватели и студенты тратили значительную часть своей энергии на антивоенные протесты, какую-то часть – на движение за гражданские права и немного – на контркультуру. Но все эти виды активности были, по большей части – даже когда они порой нарушали нормальный ход вещей и ломали поддерживаемую благопристойность – внеклассными. Интеллектуальный тон университета, весьма своеобразный и глубоко укоренившийся, – наполовину арнольдовская идеология165, наполовину бёрковская мораль166, – в действительности мало изменился. «Шестидесятые» окружали это место и придавали определенный оттенок его атмосфере, но они вторгались в его внутреннюю жизнь лишь спорадически и ненадолго.

Эта внутренняя жизнь была, как я уже сказал, прочно устоявшейся. Как минимум с тех пор, как Роберт Мейнард Хатчинс вдохнул в это место жизнь с помощью уникальной комбинации серьезности и саморекламы в тридцатые и сороковые годы, а может быть и с тех пор, как его первый президент Уильям Рейни Харпер на рубеже столетий привез сюда немецкую идею независимого ученого, университет отличался такой сосредоточенностью и уверенностью в себе, какую сложно было встретить в других академических учреждениях Америки. Хорошо это или плохо, но он был убежденным, целеустремленным, самостоятельным и решительным.