Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

Что касается моей работы, то моя задача заключалась в разработке исследовательской программы, которая могла бы связать широкие намерения Комитета и мои собственные, более ограниченные цели. А цели мои были связаны со вторым локусом моего существования в Чикаго, который располагался в двух кварталах от и двумя этажами выше первого и интеллектуально относился к совершенно иному миру: с факультетом антропологии.

Первые пять лет работы в университете меня полностью финансировал Комитет; последние пять лет, когда я также получал стипендию Национальных институтов психического здоровья в рамках программы поддержки научных сотрудников, я был более или менее свободен делать все что пожелаю, если только придумаю, чем заняться. Но все это время у меня также была должность на антропологическом факультете, и я почти сразу глубоко погрузился – лучше сказать, наверное, впутался – вместе с некоторыми своими более неугомонными коллегами в то, чему спустя некоторое время суждено было стать чрезвычайно влиятельной (и весьма спорной) попыткой целиком и полностью переопределить этнографию. Получив наибольшую известность под именем «символической антропологии» (это имя ей дали другие; мне оно никогда особо не нравилось, хотя бы потому, что оно предполагает – подобно «экономической антропологии», «политической антропологии» или «антропологии религии», – что это специализация или субдисциплина, а не основополагающая критика всей области как таковой), это переопределение состояло в том, чтобы поместить в центр исследований и анализа систематическое изучение смыслов, носителей смыслов и понимания смыслов: сделать из антропологии или культурной антропологии герменевтическую дисциплину.

Мы, конечно, не стали бы ее так называть, поскольку и этот термин, и это движение в Соединенных Штатах почти не знали, а где знали, относились к ним с подозрением как к чему-то европейскому, литературоведческому или, того хуже, философскому. Но по сути это была герменевтика. В результате тщательного пересмотра учебной программы и добавления новых обязательных вводных курсов в аспирантуре, которые должны были довести до аспирантов наши ожидания от них, факультет вышел за границы устоявшихся антропологических традиций и стал работать с более общими интеллектуальными тенденциями169 – тенденциями, которые – под названием лингвистического, интерпретативного, социально-конструктивистского, новоистористского, риторического или семиотического «поворота» – значительно усилились в последующие десятилетия во всех науках о человеке. Многие наши идеи, несомненно, были неуклюжими и неразвитыми. Конечно, почти все они вызывали споры. Но «обращение к смыслу» оказалось настоящей революцией: масштабной, долговечной, бурной и влиятельной.

Как бы то ни было, меня лично все это подтолкнуло к всепоглощающей, но после Гарварда знакомой мысли: попытаться выстроить эти элементы – представление Комитета о новой области исследований, реконцептуализацию этнографами их профессиональной задачи и мой собственный смутный интерес к роли мысли в истории, оставшийся у меня от бакалаврского гуманитарного прошлого170, – в осуществимую на практике программу эмпирических исследований. И вновь только в горниле полевой работы эта свалка идей могла обрести порядок. Если уехать куда-то совсем в другое место, подальше, и побыть там какое-то время, можно было что-то решить. Или, точнее, тогда решало само место.

Были, однако, гораздо более насущные проблемы. В шестидесятые годы обстановка в Индонезии была еще более накаленной, чем в Америке или Европе, и в середине шестидесятых там начались массовые убийства. Возвращение туда с двумя детьми, которым не исполнилось и пяти, казалось сомнительной затеей. Даже если бы я рискнул и отправился один (я никогда не работал в поле один больше месяца и очень сомневался, что смогу с этим справиться), маловероятно, что правительство, то есть армия, предоставило бы мне необходимую свободу передвижений или, даже если бы оно это сделало, что кто-нибудь согласился бы со мной разговаривать. Как и в годы моих ранних гарвардских метаний, я оказался в самом жалком положении: антрополог без своего народа.