Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

Среди прочего современность может быть процессом, последовательностью событий, которая превращает традиционную форму жизни, устойчивую и замкнутую, в рискованную форму жизни, адаптирующуюся и постоянно меняющуюся. Именно в таком виде, как модернизация, она вошла в социальные науки. Вебер, Маркс, Дюркгейм, даже Адам Смит были одержимы импульсом, который придали западному (в их время – только западному) обществу капитализм, промышленная и научная революции, изучение и покорение всего остального мира. То, как мы сейчас живем, – это стадия масштабного исторического процесса, обладающего внутренней динамикой, определенной направленностью и четкой формой. У них не было согласия в том, каковы эти динамика, направленность и форма. Как и у тех, кто пришел вслед за ними. Как и у нас. Но то, что модернизация (и, следовательно, современность – ее цель и результат) – это всеобщее явление, неравномерно реализованное, до недавнего времени не вызывало особых сомнений.

Когда во время и после Второй мировой войны колониальная система в ее классической форме – метрополия, которая аккумулирует богатства, вывозит продукцию с зависимых территорий, которые обеспечивают богатство, – начала распадаться, отношения между странами, где доминировали промышленность, наука и т.п., и странами, где их не было, пришлось характеризовать иным, более перспективным способом. Казалось, что идея модернизации подходит для этого особенно хорошо, поскольку удобна и для бывших хозяев, и для бывших подданных, которые стремились переформулировать неравенство между собой, используя более многообещающий язык. Была принята точка зрения, что есть передовые (развитые, динамичные, богатые, инновационные, доминирующие) общества, которые прошли через модернизацию, и есть отсталые (слаборазвитые, статичные, бедные, закоснелые, доминируемые) общества, которые не прошли или еще не прошли через модернизацию, и задача – которую, безусловно, по силам решить, если все обстоятельно продумать, – состоит в том, чтобы превратить вторые в первые. В этих категориях была переопределена вся структура глобальных связей: необходимо попытаться «сократить разрыв», заставить весь мир идти в ногу со временем.

Такого рода девелопментализм интенсивно и стремительно распространился почти во всех «новых государствах» и определенно в Индонезии и Марокко194. («Этой стране, – кричал Сукарно во время одного из своих выступлений перед обретением независимости, – нужна современность!» Одним из первых публичных действий Мухаммеда V после возвращения на трон была поездка за рулем трактора во время торжественного мелиорационного мероприятия.) В кругах промышленно развитых обществ, которые занимались разработкой политики в отношении «новых государств», происходило то же самое. («Четвертый пункт»195 из инаугурационной речи Трумэна был лишь предупредительным залпом, за которым последовали Агентство международного развития, Корпус мира, Всемирный банк и «Врачи без границ».) Народы, которые до недавнего времени были «архаичными», «племенными», «простыми», «покоренными», «традиционными» или «первобытными», внезапно стали «развивающимися».

Считалось, что развиваются они, оставляя в прошлом общее состояние, которое определялось негативно: неграмотность, болезнь, бедность, пассивность, суеверия, жестокость, безвластие. Цель, к которой они предположительно шли, тоже была общим состоянием, присущим развитому миру: Европе, Соединенным Штатам, для некоторых стран – Советскому Союзу, позже – Японии, где все эти вещи если не отсутствовали, то были значительно менее распространены. Общественный прогресс считался стабильным, линейным и универсальным; это был путь для всех. У Советов был свой взгляд на сущность государства в конце пути, у Запада – на используемые для его достижения механизмы, у развивающихся стран – на препятствия, но основной образ у всех был по сути одинаков: образ, как сказал кто-то, автострады с множеством заездов, но только с одним съездом – тем, над которым висит указатель «Современность».

То, что на практике все не так просто, что дорога не такая уж ровная и однонаправленная, стало неожиданностью только для энтузиастов – теоретиков национального освобождения, крестьянской революции или бесконечного экономического роста. Не менее неожиданным (и дезорганизующим) стало то, что современность оказалась не столько фиксированным местом назначения, сколько огромным и изменчивым полем конфликтующих возможностей, которые нельзя реализовать одновременно и которые не связаны систематически между собой, не имеют четких определений и не являются однозначно привлекательными. «Становиться современным» означало не просто сокращать разрыв или проходить стадии, подражать Западу или обретать рациональность. Это означало проникаться идеалами эпохи, а затем изо всех сил пытаться претворить их в жизнь. Прокладывать курс, а не следовать ему.