Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

В этих сферах (обычно называемых «культурными», как будто наука, технологии и экономика – это не культура) надежда на выигрыш везде омрачается страхом поражения. Секуляризм, коммодификация, коррупция, эгоизм, распущенность, отсутствие корней, общее отчуждение от источников ценностей – все болезни, приписываемые современной форме жизни, сложившейся на Западе (особенно в Соединенных Штатах, этом всеобщем пугале), – образуют (или так только кажется) неизбежные угрозы, и риск хаоса выглядит как минимум столь же реальным, как и обещание покоя. Дело не только в том, что измерить прогресс или его отсутствие сложнее, чем измерить, хотя бы условно, предельный коэффициент капиталоотдачи, коэффициенты Джини, валовой внутренний продукт и доход на душу населения; дело в том, что совершенно непонятно, как можно подсчитать (хотя всегда найдутся желающие) такие вещи, как политическая открытость или угнетение, социальная жизнеспособность или слабость, эстетическая сила или пустота, духовная глубина или поверхностность. Ты узнаёшь (если… то…), что они такое, только когда сталкиваешься с их примерами, конкретными и реальными, например с удивительным религиозным водевилем в захолустном индонезийском медресе или со своеобразной архитектурной политикой в крайне тесной марокканской медине206.

«Медресе» – от арабского дараса, «учиться», «изучать» – представляет собой, во всяком случае в Индонезии, религиозную (то есть исламскую) школу, организованную по западному педагогическому образцу207. Этим она отличается как от «песантрена» – традиционалистской, гибкой школы-мечети, которую я описывал в связи с моим ачехским приключением, – так и от сугубо светской, строго регулируемой государственной школы, «секолах», которую сейчас хотя бы несколько лет посещают практически все. Медресе может быть чем угодно – от простой начальной школы до средней школы, предлагающей углубленное изучение, а то и, как все чаще бывает, высшей или технической школы, при условии что предлагается достаточно много как светских, так и религиозных дисциплин в рамках упорядоченной и ступенчатой учебной программы. Соответственно, такая школа всегда была передовым краем того, что по-разному называют мусульманским реформизмом, модернизмом, прогрессизмом, возвращением, возрождением или обновлением. За последние сорок лет как форма, так и содержание этого института, а также его роль в индонезийском обществе значительно изменились, но этот аспект остался прежним. Медресе до сих пор остается местом, где язык ислама наиболее непосредственно вступает в контакт с контръязыками современного мира.

В данном случае контръязык был вполне буквально – а также, как мы увидим, вполне фигурально – английским. В 1983 году, за три года до того, как я там оказался, в нескольких милях от Паре в сельской деревушке под названием Синггахан – общине численностью примерно двести человек, давно известной своей необычайной набожностью и, в частности, силой и единодушием своих модернистско-реформистских, «скриптуралистских» предпочтений208, – было основано медресе. (Именно в Синггахане, по-видимому, казнили на краю собственных могил некоторых из тех «коммунистов», которые, как я рассказывал выше, признались, что планировали напасть на город во время волнений 1965 года.) Основатель медресе, некий Мухаммед Календ, не был местным. На самом деле он был даже не с Явы, а с Калимантана (то есть с Борнео209). Он работал на лесозаготовках, пока не накопил достаточно денег, чтобы отправиться на Яву и поступить в самое известное и новаторское (по крайней мере в то время) модернистское медресе в Индонезии, располагавшееся в месте под названием Гонтор, неподалеку от Мадиуна на юге центральной части острова. После пяти или шести лет обучения у него закончились деньги и он отправился в район Паре в ста километрах к востоку, чтобы стать учеником модернистского учителя по имени Мухаммед Язид, который, как он слышал, был исключительным человеком.