Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

Стандартным тропом для этой разделенности стало метафорическое совмещение образов «современности» и «традиционности»: невозмутимые буйволы бредут в воде по рисовым террасам на фоне вздымающихся вдали призрачных небоскребов из стекла и стали; нагруженные верблюды плывут мимо аэропорта, где взлетают реактивные самолеты; утонченные молодые женщины в саронгах, легких шарфах и с цветами в волосах управляют огромными ткацкими станками; грозные старики в тюрбанах, джеллабах197 и солнцезащитных очках ведут BMW. На обложке книги под названием «Развивающаяся Индонезия»198 помещены фотографии восхода солнца над пальмами; женщин в конических шляпах, которые склонились над рисовой рассадой; сожжения деревянного быка во время кремации на Бали; завода по производству жидкого азота, который извергает черный дым в чистое, неоскверненное тропическое небо. В книге «Le Maroc aujourd’hui»199 друг за другом идут снимки пропитанного красками рынка красильщиков в марракешской медине, голливудского бассейна в саду марракешского отеля, пустынной деревни с глинобитными домами, над которой нависают заснеженные горы, и элитного ресторана на пляже, террас, весельных лодок и цветных зонтиков в берберском поселении на побережье Средиземного моря.

На главной улице Рабата есть (по крайней мере, был в 1986 году) большой магазин, в котором продаются исключительно фотографии короля во всевозможных позах и одежде разнообразных стилей: вот он молится в традиционной белой накидке до пят; вот он скачет верхом на лошади в куртке и бриджах; вот он рыбачит в резиновых сапогах, с корзиной для рыбы и в шляпе с сеткой; вот он позирует в военной форме, в ковбойской шляпе, с молотком для поло, в западном костюме и галстуке; вот он приветствует толпу из открытого лимузина рядом с Папой Римским (который и сам смотрится весьма неплохо) в модной джеллабе из дамастной ткани. В полуофициальной биографии Сухарто он то стоит в грязи на рисовом поле в конической шляпе и с грубой мотыгой в руках, то замахивается клюшкой на поле для гольфа в панаме и тенниске, то сидит с женой на балийской церемонии в саронге и головном платке с огромным крисом200 за поясом, то приветствует мировую прессу с непокрытой головой в костюме и галстуке рядом с идентично одетым и идентично улыбающимся Хьюбертом Хамфри201, и все это на соседних страницах. Мемуары Хасана II начинаются с двух эпиграфов: из Корана и из Макиавелли202. Во вступительной главе своей автобиографии (где практически на каждой второй странице встречается слово «развитие») Сухарто пишет по поводу получения в Риме награды от Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН: «Вообразите человека, который более шестидесяти лет назад был крестьянским ребенком, копающимся в грязи в [отдаленной] деревне, и вот теперь он выходит на трибуну и выступает с речью перед мировыми экспертами…»203.

Вообразите. Везде, куда ни посмотри, чтобы суммировать нынешнее состояние дел, представить актуальную действительность такой, какой она сейчас действительно является, используется традиционно-современная, современно-традиционная иконография, воображаемые образы прошлого, которое почти ушло, и будущего, которое почти наступило, – то ли ни то, ни се, то ли и то и другое вместе. И на самом деле, несмотря на обилие клише, это вполне удается. Напряжение между двумя полюсами, которые я когда-то, рассуждая об этой актуальной действительности и состоянии дел, назвал «эссенциализмом» и «эпохализмом»204, упованием на «исконный образ жизни» (кремация и молитвенные накидки, рисовые поля и ремесленные рынки) или на «дух времени» (азотные заводы и аэропорты, небоскребы и поля для гольфа) как способы самоопределения, настолько вездесуще в Индонезии и Марокко – и, насколько я могу судить, во многих других странах, не все из которых находятся в Азии и Африке, – что окрашивает практически все аспекты их общественной жизни. С необходимостью современности все, кажется, более или менее согласились. Неясно только, какие формы она должна принимать.

* * *

«Дух времени», – это, разумеется, такая вещь, которую нелегко определить, может быть потому, что его вовсе не существует, а может быть (и это более вероятно) потому, что его, напротив, слишком много и у него слишком много проявлений. Мы думаем, что знаем, что это такое, по крайней мере в материальном отношении: войти в круг промышленных держав, стать богаче, здоровее, освоить технологии, обзавестись оружием. Индонезия, которая, похоже, по всеобщему мнению, готова вот-вот стать следующим азиатским драконом, возможно, немного ближе к данной цели, чем Марокко, хотя разница невелика205 и прогресс Марокко заметен меньше только потому, что у него не такие большие масштабы. Но что касается политики, искусства, религии, общественной жизни, тех запутанных и изменчивых практик, от которых непонятным образом зависят материальные аспекты, мы гораздо менее уверены в том, какой путь ведет вперед.