Постправда: Знание как борьба за власть

Тем не менее такие промышленники, как Рокфеллер, разделяли всемирно-историческое чувство американского национализма, свойственное сторонникам прогрессивного движения. Так, они считали себя теми, кто дополняет формирующееся проактивное государство, отстаиваемое Теодором Рузвельтом и Вудро Вильсоном. В частности, фонды играли ключевую роль в поддержке иностранных исследователей, чьи работы были сорваны двумя мировыми войнами, а также в финансировании исследований, связанных с повышением производительности рабочих и – на более глубинном уровне – с улучшением здравоохранения и образования. Эта общая стратегия сработала, поскольку США стали глобальным лидером в научных исследованиях задолго до создания Национального научного фонда (NSF) в 1950 г. Историк Чарльз Бирд еще в 1936 г. отмечал, что метод фондов состоял в фабрикации и одновременно устранении «культурного отставания», поскольку они порождали прорывные инновации в домашнем хозяйстве и на рабочем месте, служившие предлогом для сотрудничества с государством в научении масс новым – и предположительно более высоким – смыслам «нормальности» [Kevles, 1992, p. 205]. Собственно, фонды стали созидательными разрушителями американского образа жизни.

Университеты-флагманы дали на эту повестку путаный ответ. Среди тех, кто разочаровался в созидательно-разрушительных импульсах фондов, был и Роберт Мейнард Хатчинс. Будучи в 1920-е годы деканом Йельской школы права, Хатчинс пригласил Фонд Рокфеллера для создания междисциплинарного института социальных наук, который должен был исследовать и исправлять последствия правовых решений, что привело к образованию так называемого правового реализма. Но в 1930-е годы Хатчинс в бытность свою ректором Чикагского университета неожиданно остановил развитие социальных наук (и открыл возможности для более «гуманитарных» подходов, связанных с Лео Штраусом и Хайеком), отказавшись от денег Рокфеллера, которого он считал ответственным за рыночную волатильность, вылившуюся в Великую депрессию. Вследствие этого Хатчинс стал последователем «вечной философии» и теории естественного права в смысле неоаристотелизма [Ross, 1991, p. 400–403]. А химик Джеймс Брайант Конант, став в 1933 г. президентом Гарварда, напротив, значительно облегчил фондам доступ к преподавателям и ресурсам своего университета. Конанту, ставшему первым ученым-естественником – главой университета из Лиги плюща, было привычнее иметь дело с социально опасным характером научной инновации, для изучения, управления и применения которой у академических ученых были идеальные условия. На это его вдохновлял и в этом поддерживал уже упоминавшийся гарвардский биохимик Хендерсон, который работал с промышленным социологом Элтоном Мэйо в финансируемом Рокфеллером Хоторнском эксперименте, где исследовались экологические факторы производительности рабочих [Fuller, 2000b, ch. 3–4; Isaac, 2011, ch. 2].

Отношения между корпоративными фондами и вездесущим правительством в США в первой половине XX в., остававшиеся в основном симбиотическими, сводились к неявному разделению труда в области финансирования исследований. Сначала государство рассматривало планы по развитию наук и технологий в качестве продолжения программы внутреннего развития страны, то есть по большей части это была модель университетов, которые получили участок земли от федерального правительства для организации практического сельскохозяйственного образования и создавались в сельских округах в XIX в. Основное внимание тогда уделялось прикладным исследованиям. Когда же сразу после Второй мировой войны обсуждался план создания постоянного Национального научного фонда, вице-президент MIT Ванневар Буш придумал выражение «фундаментальные исследования», означающее другое основание, на котором государство могло бы пожелать финансировать науку, – и это основание в конечном счете стало наиболее важным [Fuller, 2000b, p. 151]. Тогда как фонды, напротив, всегда знали о фундаментальных исследованиях и занимались ими в духе Стоукса [Stokes, 1997], о котором речь шла в начале главы. С этой точки зрения такое поле исследований, как «молекулярная биология» (выражение Рокфеллера), было нацелено на улучшение основного капитала, которое в будущем могло бы привести к производству более качественных товаров. Однако в данном случае «основной капитал» означает не только более качественные зерновые культуры или скот, но и людей лучшего качества. Таким образом, хотя концепция знания, основанная на дисциплинарном подходе, могла рассматривать «евгенику» в качестве применения, пусть и неверного, генетики как отдельной науки, фонды рассматривали генетику и другие «социальные» (в широком смысле) науки в категориях «фундаментальных исследований», нацеленных на бесконечное расширение человеческого потенциала [Kay, 1993].