Постправда: Знание как борьба за власть

Общая тема, пронизывающая наше обсуждение военно-промышленного пути к междисциплинарности, – это прометеевский потенциал «нераскрытого публичного знания», тех плодов эпистемических ассоциаций, которые выходят за пределы зависимости от траекторий, дающей официальным парадигмам возможность извлечения ренты. Сто лет назад эта проблема понималась в категориях знаний вне академии, возникающих в силу такого неявного пренебрежения. Генри Ицковиц [Etzkowitz, 2002] считает, что Ванневар Буш в период его работы на электроинженерном отделении в MIT первым начал рекомендовать академикам регулярно совещаться с представителями бизнеса с целью придумывать новые идеи и даже формировать то, что сегодня называют стартапами. Один из студентов Буша – Фредерик Терман – стал проводником этих идей на Западном побережье США, где он, будучи в 1950-х годах провостом обласканного федеральными фондами Стэнфордского университета, создал академический центр, ставший основой для современной Кремниевой долины. Хотя вопрос итоговой экономической эффективности информационно-технологической революции, запущенной Кремниевой долиной после завершения холодной войны, остается открытым, до сих пор эта революция считалась в общем и целом явлением позитивным. Но когда некоторые громкие заявления касательно искусственного интеллекта окажутся близки к практической реализации, тогда, возможно, соберутся грозовые тучи – и здесь подспорьем может стать история.

Важнейший этап в развитии междисциплинарности возник в связи с закреплением того, что сегодня называют «моделью тройной спирали», образуемой отношениями между государством, промышленностью и университетом, ставшей знаковой институциональной формой «второго режима», или постакадемического производства знаний [Gibbons et al., 1994]. Если возводить эту модель к периоду после холодной войны, ознаменовавшему конец академических исследований, защищаемых государством, и начало «постмодернистской» и «неолиберальной» душевной организации, этот этап легко понять в качестве чего-то враждебного классическим идеалам исследовательской автономии. Но если вернуться к истинным истокам этой модели, а именно к германским институтам Общества кайзера Вильгельма (ныне Макса Планка), возникшим в начале XX в., картина предстанет в ином свете. Важнейшее значение академии для долгосрочных национальных интересов, признававшееся к тому моменту уже в течение целого столетия, было расширено – теперь имелось в виду не только обучение будущих руководителей в университетской аудитории, но и создание новаторских продуктов в лаборатории, поскольку академикам дали политическую отмашку заключать более свободные договоренности с промышленностью [Fuller, 2000b, p. 107–108].

Примером этой значительной власти, обусловленной исходной моделью тройной спирали, применимой как во благо, так и во зло, выступает Фриц Габер (1868–1934), который более двух десятилетий работал в Институте физической химии и электрохимиии кайзера Вильгельма. В 1918 г. Габер получил Нобелевскую премию по химии за открытие процесса синтеза аммиака, который несет ответственность как за искусственные удобрения, позволившие выжить миллиардам людей, так и за химическое оружие, которое убило миллионы тех же людей в войнах XX в. (В последнем случае я имею в виду взрывчатые вещества, которые он разработал на основе азотной кислоты, но Габер, как известно, работал и над «отравляющими газами», синтезируемыми на основе хлора и цианидов.) «Процесс Габера – Боша», как он называется сегодня, означает связывание атмосферного азота (78% атмосферы Земли состоит из азота), которое позволяет не зависеть от залежей азотистых соединений.