Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– Знаю, граф никак не может смириться со многим в проекте храма. С теми же башнями. А я убежден, что одинаковость – это ложноклассичность, это архитектурная трусость.

Нерадовский, чтобы не сказать еще чего лишнего, поспешил усиленно пить горячий чай большими глотками, обжигая горло.

– Я долго обдумывал идею церкви, а потом придавал ей нужные архитектурные очертания. И хочу сказать, что свою работу выполнил на совесть, – подытожил зодчий.

– Это бесспорно! В моих планах включить этот проект в экспозицию Русского музея.

Алексей Викторович улыбнулся и поднял перед собой правую руку с оттопыренным вверх большим пальцем.

И все же возведение храма началось не так гладко, как хотелось бы. Юрий Александрович – прекрасный знаток древнерусского искусства, крупный специалист в этой области, все же видел храм по-своему. И отступаться от своего понимания не собирался, руководствуясь личным вкусом, а не решением строительного комитета. Потому-то и началось соперничество в «лучшем чувствовании» древнерусского искусства между архитектором Щусевым и заказчиком графом Олсуфьевым.

Архитектор Александр Михайлович Нечаев, назначенный помощником Щусева при строительстве храма на Куликовом поле и горячо разделявший взгляды и убеждения своего патрона, с энтузиазмом взялся за осуществление проекта.

Кстати, сама идея храма Сергия Радонежского на поле Куликовом принадлежала тоже Нечаеву, только другому – Степану Дмитриевичу, обер-прокурору Святейшего Синода. Предполагаемое место битвы Дмитрия Донского с темником Мамаем находилось на землях его имения. В молодости он опубликовал в карамзинском «Вестнике Европы» целый ряд статей о Куликовской битве, о находках старинного оружия, совершенных на его землях, в том числе и им самим. И он доказал, где именно происходило сражение, а для закрепления своего доказательства организовал установку мемориальной колонны-памятника. В его усадьбе появился первый музей антиквариата, связанного с эпохой славной битвы. Он же и начал сбор средств на будущий храм Сергия Радонежского.

А вот теперь другой Нечаев взялся за дело. Инициативный и бескомпромиссный, он пришелся не по душе графу. Они сразу не поладили, а вскоре и вовсе повздорили. Причем Олсуфьев выставил ссору так, будто Александр Михайлович гневно отреагировал на его совет, психанул и уехал со стройки.

– Я такие выкрутасы не потерплю. Чтобы ноги Нечаева больше здесь не было! – Олсуфьев даже слышать не хотел о помощнике Щусева.

Алексей Викторович нервничал. Он не знал, кем заменить Нечаева. Поэтому вступил с графом в борьбу за своего помощника. При том что ссориться Щусев не любил и всегда старался сглаживать острые углы, но тут не утерпел:

– Вам, Юрий Александрович, по нраву люди кроткие, но для стройки они не пригодны. И мой импульсивный Нечаев больше пользы принесет, чем кто бы то ни было. И вообще, это не ваша забота, с кем я работаю и кто мой помощник.

В иные моменты атмосфера так накалялась, что слова, произносимые с деланным спокойствием, на самом деле готовы были вспыхнуть огнем, как леса Исаакиевского собора, о котором недавно рассказывал Петенька.

В итоге Нечаева Щусев отстоял.

В 1913 году Олсуфьев предложил работу над иконостасом для строящегося мемориального храма во имя преподобного Сергия Радонежского на Куликовом поле художникам Дмитрию Семеновичу Стеллецкому и Владимиру Алексеевичу Комаровскому. Последний тоже имел титул графа, приходился родным братом поэту Василию Комаровскому и дальним родственником Веневитинову и Пушкину.

А соперничество между Олсуфьевым и Щусевым так и продолжалось. Обозначилось оно и в приемке художественных работ. Нотками обиды были преисполнены письма архитектора Нерадовскому: «Общий прием сдачи заказов без моего совета со стороны Юрия Александровича мне ужасно не по душе, но Юр. Ал. очевидно слабохарактерный человек, и хотя я Стеллецкого вполне одобряю сравнительно с прочими нашими художниками по древнерусскому искусству, но все-таки надо мне первому показывать исполненн. вещи, а не Ю. А., который вовсе не хозяин дела, т. к. строит не на свои деньги. Но он взял такой тон…»

А Стеллецкий подливал масла в огонь несогласия между заказчиком и архитектором. Он явно недолюбливал Щусева, считал себя более крупным специалистом русского стиля. Творческие замыслы академика подвергал сомнению и провоцировал конфликты. Стеллецкого раздражало и поведение архитектора. Щусев в силу понимания своего статуса вел себя важно, как высокий сановник.

Олсуфьев впоследствии внес в свои записи: «Дмитрий Семенович Стеллецкий и В. Комаровский писали иконостас и немало противились той нарочитой архаичности, которой так увлекался Щусев; следствием такого воздействия на добрейшего Алексея Викторовича было то, что церковь значительно была упрощена и освобождена от надуманной архаики ее первоначального проекта».

Трудились Комаровский и Стеллецкий в Ракше Тамбовской губернии. Иконостас художники выполнили к весне 1914 года. Когда иконы прибыли в храм, Олсуфьев отправил художникам телеграмму: «Сегодня открыли иконы, поражены красотою, пишу, обнимаю. Юрий».