Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– …Чего желать России боле, Минерва на ея престоле, Щедрота царствует над ней!.. – Павел с задумчивостью процитировал сумароковские строки из «Оды государыне», а затем вслух прочитал надпись: «Императрице Екатерине Второй в царствование императора Александра Второго. 1873 год».

– В год моего рождения установили памятник. Получается, бронзовой Екатерине столько же лет, сколько и мне, – весело заметил старший брат.

– Монумент очень похож на тот, что в Новгороде. – Павел имел в виду памятник «Тысячелетие России». – А что тут удивляться, автор у них один и тот же. Микешин.

– Вот и я о том же. Не случайно тебя сюда завел. Шехтель запросто может после Ярославского вокзала быть архитектором Казанского. И сделать примерно одно и то же.

– Может, – задумчиво ответил Павел. – Памятник в Новгороде грандиозный, конечно. Правда, я думал, что он огромный. Сколько на нем фигур? За сотню, кажется.

– Сто двадцать восемь.

– Это ж летопись России в лицах! Вся история нашей страны запечатлена в нем. А когда увидел его, даже опешил, он, оказывается, вовсе не большой. Не мог поверить.

– Надо же, Павел, у меня такое же ощущение было.

– До сих пор не понимаю, зачем здесь было повторять новгородские мотивы монумента? И мысль та же, и исполнение похоже. Также колоколом.

– Кстати, Цумбуш стырил у нашего Микешина идею и поставил в Вене примерно такой же памятник Марии-Терезии.

Братья сначала спорили и о самом памятнике, затем рассуждали об ансамбле площади Александринского театра, придя к выводу, что он является достижением русского градостроительного искусства.

Неподалеку стояли двое юношей-студентов, одетые в двубортные шинели бутылочного цвета, на золотых пуговицах которых красовались орлы. Щусев мельком взглянул на них. Лица узкие, породистые. Они важно вполголоса вели беседу. Подошла группка молодых людей, которую слышно было еще издалека из-за громкой речи с перебивками на неуемное гоготание. Такие разудало-разухабистые ребята реального училища.

Щусевы собирались уходить, стал накрапывать дождь, да и время поджимало, как услышали скабрезности в адрес памятника.

– Смотрите, каждый из Катькиных фаворитов показывает размер своего мужского достоинства. – Толстый парень неистово заржал от, как ему показалось, блестящей шутки, имея в виду свитки пергамента в руках у екатерининских вельмож.

Члены группки покатились со смеху, кроме одного.

– А ты, Митяй, чего не ржешь? – спросил толстяк у него сквозь хохот, а Щусев вздрогнул, как всегда вздрагивал, когда слышал имя Митяй.

– Не все показывают, – деловито ответил Митяй, – Дашкова же баба, и вон тот с книжкой.

– А старик-то Державин, гляньте, беспомощно руками разводит. – Мордатый острослов так и сыпал непристойностями, порождая безудержное веселье своих дружков.

Павел видел, как сузились глаза брата, потом он прикрыл их на несколько секунд и, раздув крылья носа, вдохнул, резко выдохнул, после чего повернулся в сторону остряков.

– Вы – негодяи, – с трудом сохраняя спокойствие, сказал Алексей, наступая на компашку, – вы оскорбили женщину.

– Кого? – Шутник скривился в ухмылочке. – Ты про Катьку, что ли?

– Вы оскорбили женщину, – тем же тоном повторил Щусев, – великую женщину. Я требую немедленного извинения.

– А то что?

– Лучше не знать.

– Ты че, дядя, меня пугать вздумал? – Парень расстегнул верхние пуговицы черной шинели.

Дворяноподобные, что стояли поодаль, отошли еще дальше. Павел, наоборот, сделал шаг к брату. А группка сколотилась вокруг верзилы, только один Митяй не шелохнулся. Щусевы стояли на расстоянии вытянутой руки от гимназистов.

– Ну! Я жду. И мое время дорого стоит.

– Да пошел ты! – Толстяк ослабил медную бляху на поясе.

В этот момент Алексей нанес ему в челюсть такой удар, что послышался хруст. Толстяк испустил дикий одиночный вопль, замолчал на мгновение, а потом так заверещал, что казалось, фигуры на монументе сейчас оживут, слезут с него и побегут прочь. Но деятели устояли, а вот друзья-гимназисты бросились наутек, Митяй тоже попятился задом, но так неспешно, то и дело кидая взгляд на памятник, будто ему чего-то там недоразгляделось.

– Смотри не поскальзывайся, Митяйка! – крикнул вслед Митяю Алексей Викторович. – А тебе хватит вопить. – Он схватил толстого парня за плечо, но тот выдернулся и, не прекращая вопли, побежал, только в другую сторону, чем его друзья. Проходивший народ оборачивался вслед орущему здоровяку. – И Сумарокова выучи, «Оду императрице»! – громко сказал Щусев. – Ну, будем считать, парень так надрывается от извинений, – добавил он вполголоса, взглянув на бронзовую императрицу.

– Ты ему, кажется, челюсть сломал, – вздохнул Павел.

Алексей не ответил и, кинув взгляд на монумент, пошел в сторону выхода.

– Вы дурно поступили, – услышал он, проходя мимо двух студентов.

– Сейчас вы оба по морде получите. – Павел, догоняя брата, показал двучленам кулак. – А что дурно, так это глумиться над русской историей.

– Самой мрачной из всех историй мира.

– Я гляжу, вы вдобавок и дурно образованы.

Щусевы вышли на проспект.

– Как ты? – спросил Алексея Павел.

– Нормально.