Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Алексей Викторович и его давний знакомый Аркадий Александрович Рылов, художник, ученик Куинджи, прогуливаясь по набережной Тучкова, остановились у дома учителя.

– Из квартиры музей нужно сделать. – Рылов, задрав голову, смотрел на мансарду-мастерскую художника. – Рерих уже предложил это всем. Кстати, раньше, до Архипа Ивановича, в ней Крамской жил.

Раздался полуденный выстрел петропавловской пушки, и тотчас стая птиц заполонила крышу дома.

– «Захребетники», – с печальной улыбкой сказал Рылов и, отвернувшись, заплакал.

У Щусева тоже выпирали слезы, и он, кусая нижнюю губу, едва сдерживался, чтобы не последовать за приятелем.

– Интересно, а это те самые, которых кормил Архип Иванович, или их дети, а то даже внуки? И кто их нынче подкармливает вместо него?

На мгновение на крыше показался человек, чего-то кинул птицам, крупы или крошек, с земли было не разглядеть, и исчез. С возгласами, не церемонясь, по-хамски отпихивая и нагло отгоняя друг друга, галки, воробьи, вороны, голуби и даже ласточки бросились на еду, которой было явно недостаточно для такого количества птиц.

Рылов достал из кармана большущий платок, больше похожий на портянку, протер и без того вечно печальные глаза и сунул платок обратно, но не целиком, край остался торчать, словно ему тоже было интересно, что происходит на крыше.

– Так и вижу ту давнюю картину, стоит плечистый человек, с волнистыми седыми волосами, облепленный пташками.

– Аркаша, так напиши.

– Владимиров уже написал, опередил.

– При чем тут Владимиров, свою напиши.

– Архип Иванович не только кормил их, лечил. Птичий доктор.

– Не помню кто, Неведомский кажется, рассказывал, что увечных забирал к себе и лечил. У него два года жила галка со сломанным крылом.

– Да-да, помню. Однажды операцию сделал голубю, у него что-то с горлом было, так Архип Иванович трубочку ему вставил, и та птаха еще долго жила с трубочкой в шее. Ты сейчас ведь над его памятником работаешь? – Рылов резко сменил тему.

– Аркаша, айда ко мне. Время обеда, пообедаем и поговорим. На пустой желудок и разговоры пустые. – Алексей Викторович любил откушать и всегда был рад гостю.

По дороге продолжили разговор о Куинджи.

– Я его просто боготворил. До сих пор не могу поверить… – Рылов снова достал платок и утер им свое простое, добродушное вятское лицо.

– Тебя считают, и я в том числе, его лучшим учеником и последователем. – Щусев был искренен. – Ты сохраняешь в своих картинах привязанность к романтическим образам, пространственному построению, пониманию цвета, эффектам освещения.

– А помнишь, – перебил его Рылов, – однажды в класс пришел Менделеев со своим приборчиком.

Щусев усмехнулся. Конечно, помнит, как старик Менделеев, ныне тоже покойный, как и его близкий друг Куинджи, пришел к ним в их живописную мастерскую. Приходил-то он не раз к Архипу Ивановичу, а тут специально заявился, чтобы провести эксперимент. Ученый создал прибор для исследования чувствительности глаза к световым оттенкам. Менделеев проверил и учеников, и учителя. Куинджи побил рекорд при измерении чувствительности глаза к тонким нюансам тонов.

– Ты все видишь иначе… – озадаченно пробормотал Дмитрий Иванович. – В самом буквальном физиологическом смысле.

Архитектор Щусев и художник Рылов до самого дома больше не сказали друг другу ни слова, будто боясь вспугнуть, как птицу, нахлынувшие на каждого воспоминания.

Алексей Викторович смотрел на своего давнего приятеля, несколько застенчиво пьющего чай, и думал, как идут ему усы и бородка, делая лицо благообразнее. Сам Щусев по-прежнему носил пышные усы и бородку, которые ему тоже необычайно шли.

– А чай хорош! – похвалил певец родной природы, автор «Зеленого шума», «Осени на реке Тосно» и многих пейзажей. – Где ты его покупаешь?

Щусев рассмеялся, следом за ним и Рылов. Они подумали об одном и том же.

После занятий ученики почти всегда надолго оставались в мастерской Куинджи. Архип Иванович полулежал на кушетке, студенты устраивались кто как мог, на стульях, кушетках, на полу. Велись и задушевные беседы, и горячие споры. Куинджи предавался воспоминаниям, рассказывал, как писал ту или иную картину, о своих собратьях по кисти, о заболевших или вылеченных птицах, читали, музицировали. А затем рисовали. Староста Константин Богаевский терпеть не мог рисовать модели. Куинджи не стал мучить ученика и освободил его от этого занятия, поэтому Костя брал в руки гитару или книгу по искусству, тем самым занимая остальных студентов. Ближе к семи вечера служитель приносил самовар. Богаевский, откладывая в сторону книгу или гитару, шел в соседнюю комнату заваривать чай. А затем разливал по стаканам. Студенты шли чаевничать или сумеречничать, как они называли посиделки за столом.

– Ах, Алеша, какие раньше сосиски были вкусные, не то что сейчас.

– А рогули, Аркаша?..

– Прямо на бумагу выливали из баночки французскую горчицу, макали в нее сосиски и отправляли их в рот во славу доброго хозяина нашего Архипа Ивановича. Ведь все это покупалось ежедневно за его счет.