Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– Главное, запустить процесс изменения сознания архитекторов.

Как показалось Щусеву, вождь ему хитро подмигнул, а может, и не показалось.

– Намечается грандиозная социалистическая реконструкция Москвы. И это поможет превратить ее в столицу мирового коммунизма, – продолжил Сталин. – Поэтому нужна новая архитектура.

– Имперская.

Сталин холодно посмотрел на Щусева. «Он меня сейчас четвертует своим взглядом, – пронеслось в голове у зодчего, – был я один, а станет меня несколько… Но не об этом ли он сам только что говорил?»

– Имперская? – резко переспросил Сталин.

– Имперская. Советская империя! Разве это не звучит? Хорошо. Поправлюсь. Державная… – Щусев искал синонимы. – Я имел в виду, архитектура для великой страны.

– Я вас понял. Вот потому и мыслить надо с размахом. Но решения принимать осторожно. Они должны быть политически взвешены и экономически оправданы. Но в данном случае, дорогой Алексей Викторович, вы правы относительно будущего советской архитектуры. Она должна быть именно имперской – пышной и мощной. Чем наш режим хуже царского? Только там во дворцах пребывали царьки да вельможи, Елизаветы всякие там, а у нас в Советской стране дворцы будут строиться для пролетариата.

Щусев тихонько шмыгнул носом. И следом сразу кивнул.

– Впереди столько трудностей, но столько грандиозного. – Сталин помолчал. – Главное, необходимо коренным образом менять творческую направленность нашей с вами советской архитектуры. С ориентацией на освоение классики. А поэтому облик Москвы должен быть… Подсказывайте, товарищ зодчий!

– В виде «ордерной» архитектуры, восходящей к Древней Греции и Риму, но уже в советском прочтении.

– Вот! – довольный Сталин поднял вверх указательный палец. – Позаимствуем кое-что у античности. Но ни в коем случае не у готики.

Щусев покачал головой: мол, ни в коем случае!

– И про соединение архитектуры со скульптурой и живописью не забудьте. Должна быть престижность в создаваемых советских архитектурных образах. Пафос нужен. А этот конструктивизм, – вождь махнул рукой, – слишком узок в своей мысли. До свидания, товарищ архитектор. Надежда! Что ты там хотела?

Наконец Жданов скрылся в стенах Кавалерского корпуса. Там располагалась выделенная ему квартира, да еще с роялем. Но сейчас Сталин не был настроен музыкально, потому и не принял приглашение Андрея Александровича зайти на романс.

– Я пригласил вас, товарищ Щусев, – заговорил он, неспешно шагая по внутренней территории главной московской крепости, – поговорить о наших дальнейших планах и расставить все точки над i. По поводу Сухаревой башни у нас с вами разошлись мнения. Я вам в письме все объяснил. Добавить мне нечего.

Недавнее короткое послание вождя по поводу сноса башни Щусев несколько раз перечитал вдоль и поперек, потому помнил почти наизусть: «Письмо с предложением – не разрушать Сухареву башню получил. Решение о разрушении башни было принято в свое время правительством. Лично считаю это решение правильным, полагая, что советские люди сумеют создать более величественные и достопамятные образцы архитектурного творчества, чем Сухарева башня. Жалею, что, несмотря на все мое уважение к вам, не имею возможности в данном случае оказать вам услугу. Уважающий вас И. Сталин».

Письмо было датировано 22 апреля 1934 года, и в тот же день – день рождения Ленина – Щусеву его принесли на дом с нарочным под личную расписку с грифом «Строго секретно. Секретариат ЦК ВКП(б)».

– Мне искренне жаль, что не удалось убедить правительство и лично вас относительно Сухаревой башни, – произнес Щусев и прикусил губу, потому что понимал, его понесет. Потому как считал снос башни и многого другого – вне всякой логики.

Однако высшее руководство думало иначе. «Архитектора, возражающие против сноса, – слепы и бесперспективны» – так телеграфировали Сталин и Ворошилов из Сочи Кагановичу осенью 1933-го.

«Да и бессмысленно вести речь об этой невесте колокольни Ивана Великого, только зверя дразнить, – рассуждал Щусев, – уже закончили разбор призмы – верхней части – и приступили к сносу основного здания».

– «Черную книгу» еще не нашли? – все-таки не удержался он от вопроса.

Сталин услышал иронию в голосе Щусева. Они встретились глазами, и веселые искорки в очах зодчего были погашены злым взглядом Иосифа Виссарионовича. После смерти жены вождь стал меньше расположен к шуткам.