Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

Литвинова[118] отстранили от советской дипломатии (точно так же, как барона фон Нейрата отстранили от дипломатии немецкой). Именно этот факт побудил Гитлера и Риббентропа в августе 1939 года пойти на прямой контакт со Сталиным. В том же месяце представители союзных держав отправились в Москву, намереваясь совершить первую часть своего путешествия на борту торгового судна, которое причалит в Мурманске. 22 августа 1939 года в аэропорту «Темпельхоф» капитан Баур заводит моторы своего большого истребителя «Фокке-Вульф-200 Кондор», на котором должны лететь Риббентроп и дюжина высокопоставленных чиновников. Второй «Кондор» доставит в русскую столицу переводчиков, секретарш, документы и все прочее, что необходимо для самых значимых переговоров века. Ганс Баур загружает в сопровождающий самолет разные продукты (яйца, масло, сыры, шпинат, вина, шампанское): с этими русскими дьяволами никогда нельзя быть уверенным в том, что найдешь на месте все, что нужно. Баур шутит с механиками. Он, когда-то доставивший Гитлера в Мюнхен в памятную «Ночь длинных ножей», теперь говорит, что вылетает в Россию, «чтобы провести там день серпа и молота» (свидетельство одной из секретарш Риббентропа).

Вся эта сцена проходит незаметно, вдали от немецких и иностранных журналистов. Даже Канариса Гейдрих не считает нужным ввести в курс дела, хотя в это утро, как обычно, совершает вместе с ним конную прогулку. Небо над Берлином ясное, аэропорт «Темпельхоф» охраняется эсэсовцами, когда туда прибывают наконец черные «Мерседесы» с Вильгельмштрассе «со всем снаряжением», необходимым для великой воздушно-дипломатической акции. Пилот Баур (а одна из маленьких тайн нацистского режима состоит в том, что человек этот является доверенным лицом главы немецкого государства и в кабине пилота рядом с ним всегда сидит сам фюрер) даже позволяет себе некоторую фамильярность в отношении Риббентропа, красного от возбуждения и старающегося сохранить должную дистанцию между собой и всеми остальными. «Вот этот наверняка не избежит приступа воздушной болезни», — говорит Баур своему механику и другим членам экипажа, указывая кивком головы на главу миссии. Летчики охотно смеются, думая о том, что хорошеньким секретаршам из министерства иностранных дел тоже, вне всякого сомнения, понадобится мужская поддержка. Наконец все погружено: пишущие машинки, телетайпы, шнапс, сосиски… — и лопасти винта начинают вращаться; все идет хорошо. Два самолета поднимаются в воздух и берут курс на Кенигсберг, где их уже ждут. Перевернут ли несколько ближайших дней судьбы мира?.. Возможно — если «партия в покер» будет сыграна удачно.

Гитлер боится

Гитлер смотрит на портрет Бисмарка, словно желая попросить совета у своего великого предшественника. Вайцзеккер,[119] один из его доверенных сотрудников, в это время отмечает в своем дневнике (для будущих поколений), что рейхсканцлер растерян. «Не нужно ли вам чего-нибудь, мой фюрер?» — «Я боюсь услышать в самое ближайшее время оглушительный татарский смех». — «Это они должны бояться вашего смеха, мой фюрер». Той же ночью советский посол жалуется своим гостям на то, что «часто не получает приглашения на приемы» и что «его мнением пренебрегают более откровенно, чем мнением любого другого иностранного дипломата в Берлине». Пока он ведет эти безответственные разговоры в своем элегантном Курляндском дворце (дом № 7 по Унтер ден Линден), который еще до революции принадлежал Российскому посольству, а потом перешел к Советскому правительству, поверенный в делах Сергей Астахов выходит прогуляться в сторону Кудамма, улицы, никогда прежде не казавшейся ему такой привлекательной, как в эту ночь. Именно Астахов, выступая от имени «Востока» (тогда еще никто не умел оценить истинную значимость этого человека для Запада), стал провозвестником нового поворота в политике, намекнув немецким дипломатам, что товарищ Молотов прекрасно умеет «сочетать политические дискуссии с плодотворным коммерческим обменом». Он же обронил чрезвычайной важности фразу: «Если Германия решится вступить в переговоры с СССР, Москва откажется подписать договор о военном союзе с Великобританией и Францией».

«Пляска смерти» в кабаре

Лоренс Даррелл,[120] автор знаменитого «Александрийского квартета», рассказывает, как английские журналисты в один из тех августовских дней собрались в «Танцфесте», кабаре, которое любили посещать сотрудники посольства Великобритании. Это заведение представляло собой анфиладу полуподвальных помещений, освещаемых свечами, со стенами, обитыми голубым узорчатым шелком; его фирменными «блюдами» были выступления саксофонистов, особенно так называемый «похоронный фокстрот», или Todentanz, «пляска смерти». Все это, как и гомосексуалисты с Александерплац, свидетельствовало о том, что старый Берлин продолжал существовать наряду с рождавшейся нацистской столицей.

«Если Третий рейх и СССР передерутся между собой, мы сможем жить в мире», — заметил один из английских журналистов.