Правила Константинопольского синода 1276 года

Иллюстрацией к постановлению Константинопольского синода служит размещение в московском Богородицком монастыре на Крутицах подворья Сарайского епископа. Недостаточная археологическая изученность монастыря и подворья на Крутицах и отсутствие письменных свидетельств не позволяет определить, когда это произошло. Наиболее раннее упоминание Богородицкого монастыря в Крутицах встречается в духовной грамоте великого князя Ивана Ивановича конца 1358 г. и повторено в духовной грамоте великого князя Дмитрия Ивановича 1375 г. [ДДГ, 1950, с. 16, 19, 25]. В обоих случаях речь идет о монастыре без намека на подворье на его территории. Использование Сарайскими епископами Крутицкого подворья в Москве зафиксировано только с конца XV в., причем подворье располагалось на территории монастыря. Впервые о том, что Сарайские епископы живут в Крутицком монастыре, упоминается в известии о сошествии с кафедры епископа Сарайского Прохора в 1493 г. [ПСРЛ, т. 18, с. 277; Корюкина, Виноградов, 1988, с. 19; Беляев, 1994, с. 507–508], поэтому нет оснований предполагать, что уже в XIII или первой половине XIV в. Сарайские епископы располагались в Крутицах. По всей видимости, подворье Сарайского архиерея разместилось в обители между 1375 и 1493 гг. К этому времени русская версия правил Константинопольского синода уже сложилась в полном объеме.

Вопрос о епископских монастырях сохранился только в двух русских редакциях правил: в старшей Кирилло-Белозерской и в близкой к ней Архангельской, где статья не имеет существенных смысловых разночтений. Постановление присутствует также в наиболее раннем списке рубежа XIV–XV вв. Кирилло-Белозерской редакции, где были исключены заключительные слова вопроса: «а манастырь индѣ сътворити»[148]. Это подразумевает, что монастырь мог быть полностью преобразован в епископский двор, исчезнув как самостоятельная обитель.

Во всех остальных редакциях статья отсутствует. Это свидетельствует, без сомнения, о существенных изменениях в отношении к монастырям, которые произошли в Русской церкви. В XV – начале XVI в. русские монастыри часто обладали большей независимостью, чем епископы, что наиболее ярко проявилось в истории со сменой подчинения монастыря Иосифа Волоцкого, получившей громкую огласку. Игумен, поссорившись с местным волоцким князем Федором Борисовичем, захотел в 1507 г. вывести монастырь из удельного княжества, подчинив его непосредственно великому князю Ивану Васильевичу. Иосиф Волоцкий добился положительного решения в самой высокой инстанции – на митрополичьем соборе с участием великого князя. Несмотря на то что в результате соборного решения Волоколамский монастырь должен был остаться в юрисдикции Новгородского архиепископа (а не выведен в митрополичье управление, как ставропигиальный), архиепископ Новгородский Серапион решительно воспротивился действиям Иосифа Волоцкого, поскольку тот добился желаемого в обход архиерея, которому должен был непосредственно подчиняться, и лишил священства игумена Волоколамского монастыря. Однако протест архиепископа имел обратное действие: Иосиф убедил собор в своей правоте. Собор снял наложенное на него владыкой церковное запрещение, а Новгородский архиепископ Серапион был сурово наказан за вмешательство в судьбу Волоколамского монастыря и сведен с епископского престола [Алексеев, 2019, с. 68–77]. Конечно, в данном случае решающее значение имел личный авторитет Иосифа Волоцкого; однако очевидно, что собор и митрополит больше не считали, что монастыри полностью подвластны епархиальному архиерею.

28 статья. Вдова-проскурница

«Въпрос. Аще невѣнчалнаа жена по мужни съмьрти, аже будет чисто житие или въ чрьници ся пострижеть, лзѣ ли еи печи просфуры или ни? Отвѣт. Аще покаание прияла будет отцемь духовным и стара, достоить еи печи».

Статья о женщине, жившей в невенчанном браке и во вдовстве захотевшей стать проскурницей, открывает ряд заключительных вопросов, сохранившихся как в греческом тексте[149], так и в русских редакциях правил Константинопольского синода. Упреки духовным детям в сохранении невенчанных союзов постоянно встречаются в поучениях церковных иерархов, став одной из основных тем для митрополитов Максима и Петра [РИБ, т. 6, стб. 142, 161]. Очевидно, невенчанные браки, приводившие к исключению семьи из церковной жизни, были в XIII–XIV вв. распространенным явлением на Руси. При этом, если вдовица не собиралась принимать постриг, служение в приходской церкви могло оказаться для нее единственным источником средств к существованию. В таком случае налагаемые на невенчанную вдовицу запрещения являлись критическими. Без сомнения, Константинопольский синод понимал это не хуже русских иерархов, относясь со снисхождением к отсутствию венчанного брака.