Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Даже в период до совершеннолетия Ивана Грозного (1530–1540-е), в период шокирующих убийств бояр, группы противников избегали жестокости, отправляя соперников в тюрьму или в монастырскую ссылку. Заключение – испытанный метод, которым пользовались средневековые правители всей Европы, в том числе, например, короли франков[819]. В Московском государстве смещенных церковных иерархов часто отправляли в ссылку в монастыри, а не казнили: в 1480 году в ссылку отправили новгородского архиепископа Феофила, в 1538 году – митрополита Даниила, а в 1542 году – митрополита Иоасафа[820]. Сестру князя Ивана Овчины-Оболенского насильно постригли в монастырь в 1538 году, а многие бояре попали в тюрьму в Кремле или отправились в ссылку в Белоозеро – некоторые там и скончались, а кое-кто вернулся, когда погода при дворе изменилась[821]. Подобным же образом неугодные Москве татарские князья попадали в заключение в Кирилло-Белозерский монастырь и выходили оттуда, когда оказывались полезными для налаживания отношений с Казанью. В 1534 году князь Иван Михайлович Воротынский, напрямую вовлеченный в побег двух бояр в Великое княжество Литовское, был не казнен, а посажен под замок. Через год он скончался там же, в заключении. В 1554 году князя Семена Лобанова-Ростовского, который признался в попытке бежать к польскому королю «от убожества и от малаумьства», приговорили к смерти, затем простили и сослали в Белоозеро[822]. Все эти способы ограничивали санкционированное государством насилие.

Запрет на убийство родственников правителя объясняет самые яркие примеры узаконенного насилия этого периода. Вместо того чтобы убивать возможных соперников, правящая элита сажала по тюрьмам дядьев и кузенов правителя. Так начали поступать в 1490-е годы, а в неустойчивые годы регентского правления при юном Иване IV это стало системой. Эти пленники погибали в «великой нуже», по словам летописей, их могли задавить тяжелыми железными оковами или уморить голодом, но все же это позволяло избежать убийства. Однако с семейного древа срезалось слишком много ветвей, что привело в следующем поколении к политическому кризису[823].

Подобным образом и высокопоставленные придворные, боровшиеся за власть или признанные виновными в измене, часто избегали смерти. Два князя Патрикеевы не были казнены, а только пострижены в 1499 году. Когда в 1511 году Василий III арестовал своего брата Семена за попытку бежать в Великое княжество Литовское, то простил его и только заменил его удел и свиту на новые земли и новых людей. Когда в 1538 году умерла княгиня-регент Елена, знатный боярин князь Иван Овчина-Оболенский был посажен в тюрьму (где и умер), а не был казнен. В 1547 году за попытку бежать арестовали князя Ивана Ивановича Турунтая-Пронского, но вмешался митрополит, и князю простили «неразумие» и отпустили на поруки[824]. Мы уже говорили, что и с князя Воротынского, и с князя Лобанова-Ростовского сняли смертный приговор за попытку бежать в Литву в 1534 и 1554 годах; вместо этого их посадили под стражу. Милость смиряла возмущение, которое могло подняться после казней подобных вельмож.

Важным способом минимизации насилия было принесение клятв и одновременная порука. Известно множество случаев доказанной или предполагаемой измены знатных бояр (побег в Литву, переписка с польским королем), когда великий князь прощал их, не наказывал и только требовал присягнуть в верности. Эти клятвы содержали предупреждения о последствиях их нарушения, что подчеркивало, что ситуация находится в правовом поле. Сохранилось двадцать крестоцеловальных записей конца XV и XVI века; все они угрожают божественной карой: нарушивший слово навечно потеряет милость Бога, Богородицы, святых митрополитов Петра и Алексея и других многочисленных чудотворцев и прочих святых. Большинство текстов угрожает и земной карой, как мы видели в начале главы. Приносящий присягу признает право великого князя подвергнуть наказанию его тело: «Великий князь в казни волен»[825]. Примечательно, что при упоминании соблюдения запрета на телесные наказания членов правящей семьи этот пункт пропущен всего в четырех случаях, когда клятву приносил близкий родственник правителя[826].