Присутствие и бессмертие. Избранные работы

Языческие критики христианства не догадывались об этом; они не знали глубокого родства, соединяющего радость с верой и надеждой, а также с признательностью и благодарением души, свидетельствующей и прославляющей. Здесь следовало бы вспомнить о различении, введенном А. Бергсоном, между закрытым и открытым [188], обновляя его смысл. Удовлетворение, или удовольствие, осуществляется в закрытом пространстве, замкнутом стенами, радость же, напротив, расцветает под открытым небом. По самой сути своей она есть свечение, подобие света. Но не будем в данном случае идти на поводу пространственной метафоры: различение открытого и закрытого обретает свой истинный смысл только по отношению к вере; даже, более глубоким образом, по отношению к свободному акту, посредством которого душа признает или же не признает высшее начало, творящее ее каждое мгновение и дающее ей ее бытие, благодаря чему она раскрывается к воздействию глубоко внутреннему и одновременно трансцендентному, вне которого она есть лишь ничто.

Кьеркегор в моем мышлении[189]

Дамы и Господа,

Я благодарю организаторов коллоквиума, оказавших мне честь, пригласив меня принять в нем участие. Мне ясно, что они и должны были это сделать, поскольку я считаюсь одним из представителей экзистенциальной философии, а она, в свою очередь, считается, и, в конце концов, справедливо, наследницей мысли Кьеркегора. Я сказал «в конце концов», и вы скоро узнаете, почему я использовал это уточнение, эту незначительную, но все-таки осторожность в суждении.

Действительно, я нахожусь в большом затруднении и даже, можно сказать, чувствую себя не вполне на своем месте, и поэтому должен объяснить, почему это так. В той мере, в какой я могу проследить влияния, значимые для формирования моей мысли, я должен сказать, что мысль Кьеркегора, как мне это представляется, практически не оказала на меня никакого воздействия[190]. Вот, по крайней мере, один достоверный факт. Я не читал произведений Кьеркегора в их целостном ансамбле, но только его отдельные сочинения, причем значительно позже даты публикации «Метафизического дневника» (1927). Я даже не познакомился тогда с «Постскриптумом»[191], с тем единственным его произведением, меня глубоко задевшим, которое я прочел в 1940 или даже в начале 1941 года по совету о. де Любака[192]. Впрочем, я должен к этому добавить, что я ранее читал его «Философские крохи»[193] в немецком переводе, а именно в издании Дитриха. Что же касается даты этого чтения, то я могу лишь сказать, что я послушался совета Жана Валя[194], в то время как раз увлекшегося Кьеркегором и погруженного в работу над своей книгой о нем. Следовательно, это должно было быть примерно в 1935 г. Таковы факты.

Впервые я встретил имя Кьеркегора в «Истории философии» Гёфдинга[195] во время подготовки к экзамену по философии в 19061907 гг., и, как я помню, плохо понял слишком сжато изложенный очерк его мысли, данный датским историком. Возможно, следует напомнить и о более раннем периоде, когда я открыл для себя ибсеновского «Бранда»[196] оставившего во мне неизгладимое впечатление: в предисловии к его изданию, как мне представляется, имя Кьеркегора было упомянуто.

С другой стороны, возможно, что какая-то фраза, какой-то намек или цитата, встреченные мною в ходе моих разнообразных чтений и о которых я сейчас уже ничего не помню, тем не менее, подействовали на меня и способствовали тому, что во мне началось то движение мысли, которое должно было затем привести меня к позициям, оформившимся у меня позднее. Но это – лишь гипотеза, которую нельзя отбросить, и я склонен считать, что вообще некая фраза, о которой впоследствии уже и не помнят, действительно может сыграть определяющую роль, в то время как толстенный том, прочитанный при полном свете сознания, лишь увеличит пассивный запас того, что мы весьма неудачно называем нашим «приобретением» («acquis»).

Впрочем, я совершенно согласен с тем, что все это не представляет собой большого интереса. Однако, имея в виду контекст моего сообщения, я считаю важным с возможно более полной ясностью выявить эти фактические моменты, которым историк философии порой придает чрезмерную значимость. Я полагаю, что в такой области, как философия, мы в максимально возможной степени должны воздерживаться от привычек к кадастровому упорядочиванию, свойственных нам в том, что касается материальных владений (propriétés). Впрочем, надо бы сказать, что понятие владения, по-видимому, все более и более утрачивает свой смысл там, где речь идет не просто об идеях, но об определенном стиле мысли, что как раз и имеется здесь в виду.