Присутствие и бессмертие. Избранные работы

С другой стороны, очевидно, что философия открытости не должна вырождаться в своего рода дилетантизм, слишком легко приводящий к нигилистической трактовке ценностей, как это имело место у некоторых, в частности, например, у Андре Жида. Здесь я должен заметить, что никогда не использовал термина «ценность» без чувства некоторой неуверенности относительно его точного значения. Если у Ницше он вполне четко определен, то у других он всегда рискует превратиться в нечто пошлое и безвкусное. Как мне представляется, между мной и Хайдеггером существует нечто вроде изначального согласия относительно необходимости поднятия ценностей на этот уровень, где они выступают как нечто большее, чем просто ценности, причем это касается как блага, так и истины, утверждая тем самым, если так можно выразиться, онтологизм ценностей.

Сегодня, будучи в столь уже преклонном возрасте, в котором я нахожусь, я склоняюсь к тому, чтобы упрекнуть себя в том, что, быть может, не слишком далеко, как было бы нужно, продвинулся по пути фундаментального этического исследования. Речь идет об исследовании последней природы сущностей, выступающих модальностями «Света, просвещающего каждого человека, вступающего в мир», о чем я уже говорил выше. Несомненно, меня сдерживало опасение, всегда мною осознаваемое в себе с тех пор, как я освободился от абстракций, которым неосмотрительно дал себя увлечь в мои годы учения. Это – опасение стать узником системы, которую надо использовать как можно более ловким образом: отсюда проистекает моя постоянная забота прикрепиться, осмелюсь так выразиться, к конкретным ситуациям, которые мне случалось наблюдать или, в некоторых случаях, воображать. И таким образом я постоянно обращался к феноменологическому методу, никак не связанному с Гуссерлем, вопрошая, конечно, о возможности определенных привилегированных видов опыта, причем здесь речь идет не о том, чтобы обосноваться в бытии, но лишь о том, чтобы соотноситься с ним посредством того, что я назвал конкретными подходами к бытию, подходами к тому же и согласующимися между собой. Именно таким образом следует истолковывать в особенности те взгляды, которые я неоднократно развивал относительно творческой верности. Сочетание этих двух слов должно было показаться парадоксальным, поскольку верность привычным образом понимают как выражение духовного консерватизма. Но я со своей стороны скажу, что сами эти слова – духовный консерватизм – являются противоречивыми, ибо, в конце концов, чистый факт сохранения чего-то никоим образом не несет с собой духовного оправдания: верность лишь постольку представляет собой ценность, поскольку она обеспечивает сохранность души или любви. Но и душа и любовь суть нечто живое, жизнь которых немыслима без постоянного обновления. Тем самым мы приходим к тому, чтобы сказать, что смысл и значение верности совершенно искажаются, если в них усматривают форму инерции; верность есть и должна оставаться своего рода огнем. Но этот огонь нельзя жечь попусту, он призван осуществиться в поступках и делах творческих, выступающих как его свидетели.