Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Рассказы как форма анализа не позволяют читателю искать определенность и фиксированные смыслы. Поскольку в рассказах социальные процессы показываются на основе индивидуального стечения обстоятельств, они могут быть оспорены рассказчиками и наблюдателями, находящимися в другой ситуации. Утверждая, что знания автора, как и людей, о которых он пишет, никогда не бывают исчерпывающими [Haraway 1991], я также призываю признать и уважать многообразие политических повесток коряков. Различие и вариативность социальных действий и интерпретаций, которые я наблюдала на северо-восточном побережье, побуждают аналитиков искать новые формы описания.

Рис. 11. Стойбище на севере Камчатки. Фото автора, 1994

Внимание к связям между индивидуальными историями и мобильным образом жизни коряков требует внимания к вопросам этнографического авторитета и стилям репрезентации. Хотя мой выбор в пользу использования историй как путей, по которым движется анализ, был продиктован культурной практикой знакомых мне коряков, на него также повлияли многочисленные труды других антропологов, критикующих преобладающую в репрезентациях ориентацию на однородность. Недавно вышло несколько этнографических трудов, которые можно назвать экспериментальными в том смысле, что они выявили присущие дисциплине условности, роднящие авторитет ученых с различными формами доминирования. В противовес ключевым политическим проблемам, отраженным в предыдущих формах культурной репрезентации, антропологи предлагают альтернативные способы письма. Так, некоторые ученые подчеркивают необходимость отказаться от фиксированных этнографических категорий и классификаций [Rosaldo 1989; Clifford 1988], чтобы выявить культурную неоднородность и специфику интересов людей. Другие выступают за создание совместных проектов [Ridington, Hastings 1997] или написание многоголосных текстов [Pandolfo 1997]. Текстовые стратегии, которые я использовала в книге, были направлены на то, чтобы найти новые способы описать, например, участие коряков в региональных властных структурах и общественных объединениях, а также их собственные проекты по улучшению общества и реформированию традиций. Я попыталась писать так, чтобы уважение к людям, к тем, с кем рядом я жила и работала, не растворилось в обобщениях этнографического стиля, который затушевал бы борьбу, достижения и дилеммы многих знакомых мне коряков. Их тщательно культивируемый эстетизм отчасти представляет собой форму отказа впадать в уныние из-за нынешних невыносимых условий существования, попытку разглядеть творческий потенциал и красоту жизни на северо-восточном побережье.

В этой книга фокус внимания перенесен с политических центров на политическую периферию; взгляд с периферии может стать инструментом дестабилизации власти. Перенос внимания с центров на периферию проливает свет на слабые и сильные стороны государственной власти и правительственных программ. Притом что многие этнографические описания создаются с позиций, на уровне которых государственная и административная власть кажется особенно надежной, я искала места, где эти виды власти, по-видимому, никогда не реализуются в полной мере. Этот подход помог мне понять, что господство государственной политики вовсе не было таким безраздельным, каким оно представлено во многих известных мне исследованиях. Признание того факта, что интерпретации и культурные практики коряков привели к вытеснению государственной власти, также помогло мне описать некоторые культурные пространства, которые позволили корякам сохранить привычный для них образ жизни.

Отправной точкой для моего проекта стало осознание того, что культурная идентичность, в частности «корякская», не является самоочевидным объектом для анализа, а создается и поддерживается различными пересекающимися областями. Например, стихи и песни, воспевающие единую традицию, создают впечатление этнографической однородности культуры. Однако комментарии и рассказы коряков напомнили мне, что, чем исходить из предполагаемого наличия стабильных и сплоченных сообществ, разумнее искать точки, где традиции размыты, а политические вопросы спорны. Аналогичным образом, административные модели стабильности и порядка позволяют дать официальные описания ограниченной культуры, но разнообразие мнений и смыслов заставило меня обратить внимание на различные аспекты локальной и гендерной дифференциации. Многочисленные и разнообразные точки зрения местных жителей, как правило, указывали на сложность и специфичность культурных повесток и, таким образом, выводили мои интерпретации за рамки официальных нарративов и объяснений. К тому же благодаря личным связям, которые мне удалось установить с корякскими женщинами и мужчинами, я получила представление об индивидуальных способах преодоления текущих трудностей и проблем, осознав при этом, что эти способы и сами проблемы частично совпадают.