Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

И действительно, получив готовые рукавицы, Володя улыбнулся – он заметил кисточку на запястье. Он также отметил тонкость стежков и похвалил ее, сказав, что немногие молодые женщины могут равняться с ней мастерством. Лариса просияла, но ничего не сказала и молча вернулась к работе. Женщинам, работавшим в мастерской, она объявила, что теперь, после такого успеха, сошьет Володе торбаса (теплые сапоги из оленьей или тюленьей кожи), чтобы он мог по-настоящему оценить ее. «Он не любит безалаберных и шумных женщин, – объяснила она. Ему нужна такая, чтобы заботилась о нем в тундре. Я покажу ему, на что способна». И уселась за работу. Она снова тщательно выскоблила и обработала шкуру, так что кожа стала удивительно мягкой. Верх сапог она решила расшить разноцветными полосками бисера темных и светлых оттенков. «Как будто для любимого человека шьешь», – заметила однажды вечером, проходя мимо, одна из теток Ларисы. Вот именно, ответила Лариса; ей оставалось только надеяться, что Володя заметит, сколько любви и заботы она вложила в эти сапоги. Так и случилось. Несколько недель спустя Лариса отдала ему торбаса; он покраснел и поблагодарил ее. Теперь, приезжая в поселок, он стал навещать Ларису, задерживаться у нее, пить с ней чай. Воодушевленная его реакцией, Лариса начала думать, что бы еще ему сшить. И вскоре придумала.

Уже близилось лето, и наконец стало возможно раздобыть белый олений мех. Лариса попросила мужа старшей сестры, когда он приедет навестить жену, привезти из тундры белую шкуру, и он любезно выполнил ее просьбу. Лариса решительно отрезала четыре ноги, отложила их в сторону, выдубила шкуру и принялась шить для Володи малахай – головной убор вроде капюшона. Усердие, с которым она скоблила шкуру лезвиями, покрывала мех пастой из оленьего помета и выбирала бусины, говорило о том, что в малахай она вкладывает еще больше внимания и заботы, чем во все, что до сих пор шила для Володи. Вместо обычной коричневатой она выбрала ценную и редкую белую шкуру. Она даже приделала несколько бусин, доставшихся ей от покойной матери, а края украсила куском роскошного меха енота. Мех енота на солнце излучает радужный блеск. Тымлатские женщины хранят шкурки енота и рыжей лисы для особых случаев.

Когда Володя в очередной раз приехал в поселок, Лариса подарила ему малахай. Он снова покраснел. Он признал, что это потрясающая вещь, очень искусно выполненная. Настолько искусно, что становилось понятно: это нечто большее, чем обычная теплая шапка для защиты от тундровых ветров. Володя явно был польщен. Все его поведение говорило о том, что он проникся созданной для него красотой. «Она удивительная швея, – сказал он. – С такой женщиной можно жить в тундре».

Приезжая в поселок, он теперь все чаще навещал Ларису. Он водил ее детей на рыбалку, а по вечерам одалживал у знакомых мотоцикл и катал ее по тундре. Сельчане заговорили о том, что часто видят их вдвоем. Их роман развивался медленно; Володя по-прежнему много времени проводил вдали от поселка, в тундре, а Лариса продолжала работать в мастерской. И все же Володя все чаще находил время, чтобы приехать в Тымлат. К концу лета они уже были вместе[39].

Многие черты, характерные для Ларисиной истории, присутствуют и в истории другой женщины из Рекинников. Люба тоже, желая привлечь внимание любимого мужчины, полагается на свои навыки дубления и шитья. И, подобно Ларисе, действует в традиционном пространстве культурного знания и женского творчества.

В Тымлате Любу знали как замечательную швею; особенно она славилась умением подбирать и сочетать разные оттенки меха. Художественный вкус, с которым она сочетала цвета от глубокого темно-серого до серебристо-белого, от темно-коричневого до медного, подбирала пепельные, желтовато-коричневые, голубоватые оттенки, был известен во всем регионе. Ее авторитет был настолько высок, что почти все, с кем я разговаривала в поселке, советовали мне учиться у нее. Я тогда как раз начала учиться обрабатывать шкуры и шить под руководством женщин, работавших в мастерской. Люба приняла меня с необыкновенной теплотой и дала мне несколько шкур, чтобы я сама попробовала их обработать.

Люба, женщина средних лет, ненавидела жизнь в поселке и старалась проводить как можно больше времени в тундре. Безапелляционно, в точности как Екатерина Чечулина, она заявляла, что в поселке нечем дышать и что «воздух здесь смердит». Несколькими годами ранее умер ее муж, и она с тех пор не жила в тундре, а работала швеей в тымлатской мастерской. Все шестеро ее взрослых сыновей были оленеводами в тундре; все четыре дочери были замужем за оленеводами. Дочери Любы жили в поселке и работали в мастерской, но старались как можно чаще выбираться в тундру к мужьям. Однажды Люба собралась вместе с одной из дочерей провести несколько месяцев в тундре и пригласила меня поехать с ней.