Психология и практика публичных выступлений. Проработка внутренних ограничений для выхода к любой аудитории

Но не этот результат Михаил считает самым важным в проделанной нами работе. Главное – что он начал позволять себе быть таким, какой он есть на самом деле, предъявлять публике свое истинное «я».

«Внутренний критик»

«Что бы я ни сделала, он никогда не будет доволен. Постоянно чувствую, что я поступаю как-то не так. Как бы я ни старалась, удовлетворения нет. Да и делать из-за этого что-то уже не хочется. Внутреннего одобрения я не получу. Лучше сидеть тихо и не выделяться», – так описывает свой внутренний голос другая моя клиентка, Анна, 32 года, специалист отдела кадров.

Сразу скажу, что внутренний голос – это нормальное явление, мы все ведем сами с собой постоянный диалог. Речь здесь не идет о голосах других субличностей в нашей голове, которые призывают нас к сомнительным действиям нам во вред. В этом случае речь уже о патологии. Но книга не об этом. Любой здоровый человек мысленно разговаривает сам с собой: задает вопросы, подбадривает себя, ругает, заставляет что-то сделать, успокаивает или вдохновляет. Но уровень этого диалога у всех разный. Кто-то получает от внутреннего голоса поддержку, а кто-то постоянную критику. От чего это зависит?

Я предлагаю вам сейчас сделать паузу минуты на две-три и вспомнить, какими словами ваш внутренний голос вас поддерживает, а какими ругает. Чем больше вспомните, тем лучше. Обязательно запишите. Что делать с этими записями – я объясню позже.

Итак, Анна не находила поддержки у своего внутреннего голоса. Как будто шли постоянная критика и неприятие любой активности. Как будто самым правильным поведением было сидеть тихо и не высовываться. Когда Анна действовала (вернее, бездействовала), критики не было.

Мы с Анной стали разбираться с ее внутренним голосом и вспоминать, какими конкретно словами он к ней обращался, как ее ругал, как не позволял выходить в публичное поле. И это было что-то в духе «Не высовывайся – убьет», «Какого черта ты куда-то лезешь» или «Просто сиди тихо, тебе же лучше будет».

Как только мы вывели это в наше сознательное поле и я спросил, был ли в окружении Анны человек, который мог говорить эти слова, она закрыла лицо руками, выдохнула и стала смотреть на меня с удивлением и испугом одновременно. А потом сказала: «Это была мама!»

Действительно, мать Анны установила для нее довольно жесткие ограничения. Она не могла кричать и громко разговаривать, ей запрещалось петь, танцевать, играть в шумные игры. Самым лучшим поведением было сидеть тихо в своей комнате и не высовываться. При этом нельзя сказать, что мама Анны была холодной и не любящей. По вечерам она читала девочке книги, разговаривала с ней, всегда вкусно ее кормила (Анна часто с удовольствием вспоминала мамины пироги). Но вот почему-то на всю активность в публичном поле был какой-то негласный запрет. Мы стали разбираться, в чем здесь дело, и постепенно дошли до понимания того, что мама Анны переняла такую модель взаимодействия с дочерью от своей мамы (бабушки Анны).

Это была строгая женщина, раннее детство которой пришлось на тяжелые годы Великой Отечественной войны. Бабушка вспоминала эпизод из своего прошлого: когда ей было четыре года, она стала свидетелем того, как от разорвавшегося снаряда погиб взрослый мужчина – их сосед. После этого она долго пряталась под кроватью, а уже после войны любимым развлечением была игра в прятки. Так же она играла и со своими куклами, приговаривая: «Сиди тихо, тебе же лучше будет». А потом таким образом вырастила и свою дочь, которая бессознательно перенесла эту модель взаимодействия уже в плоскость общения с собственной дочерью. Получается, что вполне адекватная модель взаимодействия с миром (сидеть тихо и не высовываться, когда вокруг разрываются снаряды) бессознательно передавалась из поколения в поколение и стала серьезным ограничением.

Уже само по себе понимание того, что мы действуем по старым и неэффективным для современного мира алгоритмам, дает сильное освобождение. Но для полной трансформации нужна длительная работа по закреплению нового поведения.

С Анной мы, с одной стороны, вели диалог с ее внутренним голосом (мамой), которая, конечно, хотела дочери добра, но, сама того не понимая, передала и серьезные ограничения; с другой – ввели дополнительный поддерживающий объект в ее психическое пространство, который помогал ее внутреннему ребенку справиться с ограничениями.

Анна мысленно возвращалась в свое детство и разговаривала с мамой. Она стремилась найти общий язык с ней и постараться поменять бессознательную модель. Да, она заботилась о дочери и пеклась о ее безопасности, отсюда и постоянные просьбы «никуда не лезть и сидеть тихо». Но в современном мире это неэффективная модель. Анна рассказала своей маме из прошлого, что сейчас это, наоборот, создает сложности и для большей безопасности нужно чаще выходить на публику, заявлять о себе, предлагать свои идеи, рассказывать о себе.