Пути к славе. Российская империя и Черноморские проливы в начале XX века

Стремясь скоординировать взгляды на политику в отношении Турции, Сазонов и прочие высокопоставленные дипломаты 10 сентября провели совещание с офицерами Морского генерального штаба под предводительством вице-адмирала А. И. Русина. Сазонов подчеркнул свое желание не допустить вступления Турции в войну. Повторяя уже изложенное на письме, он указал, что опасается, что силовая реакция Черноморского флота на появление турецко-немецких судов разожжет дальнейший конфликт, хотя, по его мнению, большинство в Турции выступает против подобного развития событий. Позиция его заключалась в том,

что в случае неблагоприятнаго для нашего флота исхода столкновения его с турецким, усиленным как германским судами, так и германским личным составом, возникла бы не только непосредственная опасность для нашего южнаго побережья, почти совершенно лишеннаго войск и для Кавказа, на котором имеется всего лишь один корпус против трех турецких, но неудача наша на море отразилась бы самым тяжелым образом и на общей политической обстановке пока весьма для нас благоприятной, заставив примкнуть к нашим противникам колеблющиеся державы и даже анулировать достигнутые нами военные успехи[453].

Не имея уверенности в победе русского флота, Сазонов полагал себя не вправе взять «моральную ответственность» за отправление его на бой. Он считал, что если турецкий флот войдет в Черное море, то русскому лучше будет оставаться в Севастопольском порту[454].

Русин встретил предложение в штыки: по его мнению, с учетом множества разных факторов морские силы обеих империй были примерно равны. Адмирал и офицеры штаба утверждали, что укрытие флота в тихой гавани, пока враг спокойно бороздит открытое море, нанесет жесточайший удар по боевому духу моряков и со стороны будет воспринято сродни поражению, даже если в итоге стороны так ни разу и не сойдутся в бою. С учетом же того, что Порта была предупреждена против отправки кораблей, а также того, что немцы выведут их в Черное море исключительно ради возможности вступить в решающую схватку с русским флотом, Эбергард должен обладать свободой в принятии необходимых мер, включая в случае необходимости и приказ к атаке. Офицеры Морского штаба далее предложили Сазонову уведомить Эбергарда о политической ситуации и преследуемых правительством целях, чтобы тот мог действовать соответствующим образом. Итак, если бы вышедший в Черное море турецкий флот оставался в своих территориальных водах, то и русский Черноморский флот мог оставить его появление без последствий; если же турки и немцы двинутся к русскому берегу, то Эбергард был бы волен принять надлежащие контрмеры.

События же развивались следующим образом. 11 сентября Сазонов сообщил Эбергарду, что ситуация в османской столице и на Балканах неопределенная, и, признавая за адмиралом «полную свободу действий, как скоро “Гебен” выйдет в Черное море», он призвал также «иметь в виду роковые последствия, которые имела бы для [России] неудача»[455]. Спустя несколько дней после этой телеграммы Эбергард получил от Русина письмо с подробным описанием межведомственного совещания от 10 сентября и разъяснением, что начать боевые действия можно будет лишь в том случае, если турецкий флот покинет свои территориальные воды[456]. Всю следующую неделю посланники Антанты предупреждали свои столицы о скором выходе турецких кораблей в Черное море. Наконец 20 сентября «Бреслау» вошел в акваторию и, совершив ряд маневров, в тот же день вернулся в порт, в то время как «Гебен» и вовсе не снимался с якоря. Русский флот не предпринял никаких ответных действий, но Гире и британский посол в Константинополе Луи Маллет заявили Порте резкий протест [Miller 1997: 312–313][457].