Пути к славе. Российская империя и Черноморские проливы в начале XX века

Также и Палеолог отмечал, сколь «живой отклик находит турецкая угроза в мнении русской общественности» – ив том числе в правительстве. Посол писал своему министру, что Кривошеин предполагал исход турок в Малую Азию, Константинополь видел свободным международным городом, по образцу тогдашнего Танжера, а проливы – нейтральными[472]. Сообщения Палеолога о его беседах с российскими чиновниками по поводу военных целей многократно подвергались критике и ставились под сомнение – и вполне заслуженно, учитывая его привычку преувеличивать и додумывать[473]. Однако сопоставление его описания от 26 сентября взглядов Кривошеина и Сазонова с их же заявлениями, а также со словами других чиновников о проблеме проливов показывает, что суть он ухватил верно – пусть, вероятно, и не совсем дословно передает сказанное. Впрочем, как мы видели, Кривошеин еще в августе жаждал сражаться с турками, о чем затем свидетельствует и Бьюкенен.

Палеолог указывает, что Сазонов был «не вполне согласен» с коллегой-министром. Сазонов заявил, что, «как и он» (Кривошеин), он думает, что Россия «должна обеспечить себе раз навсегда свободный проход через проливы», и «решительным – подсказавшим Палеологу, что МИД не потерпит обсуждений по данному вопросу, – тоном» продолжил: турки должны остаться в Константинополе и его окрестностях; по обеим сторонам Дарданелл не должно быть укреплений, а порядок в проливе и Мраморном море должен поддерживаться специальной «комиссией при посредстве морских сил». Также Россия получит вблизи входа в Босфор угольную станцию[474]. Что касается достоверности свидетельства Палеолога, Сазонов, как мы увидим в следующей главе, не был сторонником изгнания турок из Константинополя, так что этот момент представляется вполне правдивым. Перечисленные же выше условия существенно не отличаются от расписанных месяцем ранее князем Трубецким Гирсу и, собственно, даже несколько скромнее последних. Безусловно, с момента вступления Турции в войну требования Сазонова возрастут на порядок; пока же его заявления были выдержаны в умеренных тонах, согласуясь с текущей политической ситуацией.

На тот момент Антанте предстоял еще целый месяц утомительных переговоров о капитуляциях. Сазонов стремился как можно дольше оттягивать разрыв с Турцией, хотя в Петрограде все чаще говорили, что это уже неизбежно. К примеру, 27 сентября Бьюкенен узнал о желании Сазонова смягчить формулировки в протестах Антанты по поводу одностороннего изменения турками условий капитуляций, чтобы таким образом не спровоцировать разрыв.

Полностью осознавая, что шансов на сохранение мира осталось чрезвычайно мало, [Сазонов] полагал важным не подстегивать события, в надежде, что если военная ситуация станет резко развиваться в нашу пользу, Турция может и задуматься над своим поведением[475].

Начиная с конца сентября и весь октябрь Гире передавал в Петроград расшифрованные копии телеграмм австрийского посла в Константинополе в Вену. Содержание телеграмм свидетельствовало об огромном давлении, оказываемом Центральными державами на Турцию с целью вынудить ее вступить в войну. Несмотря на продолжающуюся борьбу разных фракций за влияние в турецком правительстве – особенно после того, как немецкое наступление во Франции захлебнулось и началась окопная война, – Гире полагал, что вероятность отставки Энвера крайне мала. Он считал лишь вопросом времени, когда Энверу и его немецким сотоварищам удастся при помощи какого-нибудь «инцидента ввергнуть Турцию в войну»[476].