Пути к славе. Российская империя и Черноморские проливы в начале XX века

Сазонов обещал помочь[465]. Продолжая получать все новые донесения о готовности местных народов сражаться бок о бок с русскими, 18 августа он сообщил кавказскому наместнику, что настало время вооружить жителей граничных с Персией областей. При этом он по-прежнему воздерживался от подобных рекомендаций в отношении народов Османской империи. Два дня спустя Воронцов-Дашков доложил Сазонову, что намеревается подготовить армянское восстание, которое вспыхнет, когда Россия сочтет это уместным[466]. Ответ Сазонова был молниеносен и продиктован вышеописанным ухудшением русско-турецких отношений. Министр сообщил кавказскому наместнику опасения Гирса о неминуемом разрыве с Турцией, вследствие чего он делал вывод, что настало время готовить силы к скорым действиям[467]. Пусть перебои в снабжении – извечный бич всех русских военных приготовлений – несколько замедлили весь процесс, но именно поворот во взглядах Сазонова, проявившийся 20 сентября, явился самым настоящим поворотным моментом[468]. В отличие от предшествующих недель, когда он всячески старался избегать реального взаимодействия с народами восточной части Османской империи, опасаясь, что это подтолкнет турок к разрыву отношений, теперь он вполне готов был одобрить куда более агрессивные шаги, что в очередной раз свидетельствует о том, что державы Антанты уже не питали надежд на «содействие» Турции.

Военные цели и ожидание войны

Политическая тональность войны к тому времени уже заметно менялась. 5 сентября державы Антанты подписали соглашение, по условиям которого взаимно обязывались не заключать с Центральными державами сепаратного мира, а также не выдвигать кому-либо из противников мирных условий без общего одобрения союзников[469]. А 12 сентября Россия – первой из Великих держав – объявила о своих целях в текущей войне. Эти цели были сосредоточены сугубо в Центральной Европе, и речь не шла о проблемах Османской империи, по-прежнему якобы нейтральной[470]. Но возросший к концу сентября пессимизм побуждал членов русского правительства все чаще касаться османской проблемы в беседах с послами союзников в Петрограде. Предвкушавший войну с Турцией и говоривший о том уже на августовском заседании Совета министров Кривошеин теперь обсуждал это на переговорах с Бьюкененом и Морисом Палеологом, французским послом в Петрограде. Кривошеин, как считалось, выражал общенародные настроения, и 25 сентября Бьюкенен докладывал, что министр

заметил [ему] вчера, что он лично был бы вполне доволен, объяви турки войну России, ибо турецкий вопрос тогда был бы наконец разрешен. По всему судя, растущей популярностью пользовалось именно данное мнение: что лишь за счет Турции Россия сможет приобрести какие-либо материальные выгоды в результате войны, ибо территориальные приращения на западных границах, в Позене и Галиции, не расценивались как усиление. Турции, следовательно, придется тем или иным образом со временем расплатиться за столь неприкрытую враждебность, хотя Россия сама и не предпримет ничего ради провокации подобной войны.

Касательства г-ном Сазоновым вопроса о Дарданеллах в наших беседах носили характер чисто академический, однако оставили впечатление, что русские будут настаивать на том, чтобы вопрос был решен раз и навсегда, хотя и не станут поднимать вопрос о статусе Константинополя[471].