Пути к славе. Российская империя и Черноморские проливы в начале XX века

Современники порой «посмеивались» над такой «наивностью» Сазонова, оптимистично убежденного – как выразился один мемуарист, – что «в эту войну» ему удастся добиться для России всего, чего она столь страстно и безуспешно чаяла «в течение ее тысячелетней истории» [Михайловский 1993, 1: 87]. Если в поддержке Франции большинство министерских дипломатов не сомневалось, то в традиционном противодействии англичан российскому утверждению в проливах они видели препятствие весьма серьезное. Но дело в том, что они лишь понаслышке знали о важнейших сдвигах в отношениях держав. Влиятельнейшие фигуры британского политикума пришли к выводу, что большого смысла стоять на пути у России в проливах нет: к примеру, еще за два десятилетия до войны в Британском адмиралтействе было определено, что проливы более не являются стратегически важным звеном в обороне Британской империи [Steiner, Neilson 2003: 87]. Конечно, многие опасались вручать столь грозную военно-морскую базу в руки Петрограда, но правительство заверило, что в случае необходимости Королевский флот сможет эффективно блокировать проливы. Куда более того британское правительство опасалось, что излишне упорное сопротивление ее пожеланиям вынудит Россию в итоге заключить сепаратный мир с Центральными державами, невзирая на все сентябрьские обязательства. А раз проливы теперь не представляли стратегической ценности, их вполне можно было употребить в качестве приза, за который Россия готова была бы и дальше воевать. Помимо всего прочего, значение нефти для флота постоянно возрастало, и в британском правительстве все чаще рассматривали передачу проливов России как способ укрепить британские позиции в Персидском заливе. Подобный негласный обмен служил бы к обоюдной выгоде: Россия прирастала территориями, которые полагала жизненно важными для себя, взамен не чиня препятствий Британии в Персии[496].

Французы же были настроены менее оптимистично. В угоду собственным финансово-экономическим интересам Париж неоднократно пренебрегал, как считали в России, своими прямыми обязанностями союзника, не оказывая партнерам должной политической поддержки. Вот и теперь французы были всерьез обеспокоены судьбой своих турецких вложений, опасаясь, что контроль России над проливами помешает им в будущем вновь занять лидирующие позиции. Не менее того волновал их и будущий стратегический расклад в свете усиления военного потенциала России: ведь если русские получали возможность по произволению направлять военные корабли в Средиземное море, они могли составить Франции серьезную конкуренцию за влияние в Восточном Средиземноморье, где та имела важные интересы в Сирии и Палестине. Французские власти были прекрасно осведомлены о военной силе новых русских дредноутов и через морских атташе располагали копиями планов развития российского флота на несколько десятилетий. Президент Третьей республики Пуанкаре писал Палеологу, что

обладание Константинополем и его окрестностями даровало бы России отнюдь не только известного рода привилегию в разделе османского наследства. Через Средиземное море она влилась бы в концерт западных народов, благодаря чему, выйдя в мировой океан, становилась поистине великой морской державой. Из чего следует, что европейское равновесие будет нарушено непоправимо. Подобное приращение и усиление стало бы для нас приемлемым разве только в том случае, когда мы также получили бы сопоставимые выгоды в результате войны. Итак, все связано неразрывно: согласиться с русскими желаниями мы можем лишь в той мере, в которой удовлетворены наши[497].

Былой энтузиазм французов в отношении усиления русского флота угасал. Как только будет сокрушена германская угроза, у России найдется мало причин сохранять союзные отношения с Францией, а это означало, что русская военно-морская экспансия будет теперь не на пользу французским интересам. Однако в декабре 1914 года подобные треволнения были относительно малоизвестны российскому правительству.