Расскажи мне, батя, про Афган!

Где духи держали наших офицеров и женщин, информации не было, поэтому действовать нужно было очень осторожно. Боялись зацепить своих. Красный подполз к воротам кошары и осторожно заглянул внутрь, потом размахнулся и со всей силы бросил булыжник во внутреннюю стену помещения. На шум никто не среагировал. Тишина. Я продел в дужку фонарика ствол автомата и, включив его, направил луч света внутрь, освещая небольшие участки стен и пола через окно. Стало понятно, что здесь никого нет или нас никто не боится, а это уже странно. Первым зашёл Красный, под прикрытием пулемётчика. Бойцы прошли всё помещение до конца и кроме соломы, и бараньих катышек на полу ничего не увидели. Мы развернулись к самой маленькой, полуразрушенной кошаре.

– Зверь, начинай, у нас чисто, – негромко дал команду второй группе.

Зверь молча махнул своим рукой, показав направление движения и семь теней, прижимаясь к земле, начали продвигаться к цели. Подошла группа Шубы и заняла позицию напротив проёма разваленной стены кошары. Зверь сделал проще. Он подполз к висевшим на одной скобе воротам, прикладом толкнул их внутрь и громко крикнул:

– Эй! Есть кто живой? – немного подождал, прислушался и крикнул ещё сильнее. – Словяне есть? Алё! Есть живые кто?

Я подал знак «соблюдать тишину». Все замерли в ожидании. Неожиданно Зверь перевернулся на спину, сел, прислонившись к стене, и, задержав дыхание, еле слышно сказал, глядя на меня:

– Васильич, они там… Я слышал.

– Стон слышал? – так же тихо спросил я, прислушиваясь.

– Нет… вой… Воет кто-то!

Я подал знак – «заходим все!» Люди Шубы через провал стены, Зверь с ребятами через ворота кошары, а я с бойцами через два низких окна, включив фонарики, медленно, страхуя друг друга, вошли в помещение.

– Сюда светить! – неожиданно громко крикнул Донец и сам от увиденного, выронил свой фонарь.

Пять или шесть жёлто-белых лучей размытыми пятнами выхватывали из темноты женские ноги в рваных колготках, руки, с глубокими резанными ранами… А дальше было просто жутко страшно. Первой попала в тусклый луч ручных фонариков сержант Нина Иванова – маленькая белобрысая смешливая девчонка с узла связи. Её голубые глаза смотрели на нас удивлённым взглядом, подбородок был чуть приподнят, и через высокий воротник кофточки затухающим фонтанчиком пульсировала кровь. Когда-то розовощёкое, а теперь без единой кровинки лицо, отсвечивало неестественной бледностью. Кофточка была разорвана от шеи до юбочки и было видно, что у Ниночки вырезана левая грудь… она держала её в руках… Внезапно лучи фонариков начали быстро вибрировать, дёргаться и уходить в сторону. Это так дрожали руки у моих мужиков!

– Светить! – срывающимся голосом крикнул Донец.

Рядом с ней «клубочком» лежала вторая девушка – санитарка нашей санчасти Катя Томина. Срок её контракта заканчивался через два месяца. Обещали на льготную очередь на квартиру поставить. Донец подполз к ней на коленях, дотронулся согнутых подрагивающих ног…

– Тёплая… она тёплая, мужики! – выдохнул Донец, пытаясь положить девушку на спину.

Ему на помощь пришёл Звон. Вдвоём они положили Катю на спину и попытались отвести от живота руки. Звон потянул за правую руку, но рука, зажатая в кулачок, что-то за собой тянула. Приблизив лицо и попросив кого-то посветить на живот и руку, Звон вдруг вскочил на ноги, издал какой-то звериный рык и рванулся в сторону, сбив с ног нагнувшегося бойца. Добавили света. У Кати началась агония, бледное лицо исказилось в страшной гримасе, выпрямились и дёрнулись ноги, а руки… Руки, державшие кишки, вываливающиеся из вспоротого живота, вдруг рванулись вверх, таща за собой кровавое месиво, а потом одновременно резко упали, разжав пальцы.

Тем временем в противоположном углу луч фонаря выдернул из темноты две мужские фигуры, лежащие, друг на друге. Что-то неестественное и странное было в их позах. Оба мужских тела были одеты в азиатскую одежду.

– Верхний – наш, – показывал на причёску верхнего Шуба. Действительно лежащий сверху не был коротко стрижен или брит. Скорее имел слегка удлинённую франтоватую причёску. В сумраке было плохо видно, но Шуба заметил, что лицо верхнего как-то уж очень неправильно и странно лежало между подбородком и плечом нижнего духа. А то, что это был дух, сомнений не вызывало – чёрная борода с проседью, задранная вверх – стопроцентное доказательство. В ужасе открытые глаза, страшный оскал гнилых зубов… Боцман взял за плечи верхнего и попытался приподнять. Послышался глухой стон и какое-то клокотание жидкости. Я присел на корточки, осветил их руки и увидел, что правая рука духа зажата в кулак. Осторожно ощупывая руку, я дошёл до зажатого, скользкого от крови кулака и понял, что рука держит рукоять ножа. Пальцы пришлось разжимать двумя руками. Так, с ножом в солнечном сплетении мы и перевернули капитана Шеина. Он широко открывал рот, что-то пытался сказать, глотая сгустки то ли своей, то ли чужой крови. Но ничего внятного ему сказать так и не удалось. Кроме:

– Вадик, тварь… сдал… всех… девч… девч…