Расскажи мне, батя, про Афган!

Лицо Шеина было всё в крови. Он кашлял, изо рта всё вываливались сгустки крови, мешающие говорить. Тело содрогалось от рвотных позывов, через рану всё меньше и меньше выходила кровь. Ко мне наклонился Боцман и, обжигая шёпотом моё ухо, процедил сквозь зубы:

– Он грыз его, Саня… он его, суку, зубами!

Потом, через сутки, когда все сидели и писали отчёты и объяснительные для особого отдела, у многих третье слово капитана Шеина не совпадало. То ли «слил», то ли «снял», то ли «дал»… Но я в кошаре был к нему ближе всех. Именно «сдал»!

Проблевавшись и покурив после увиденного, Звон вернулся под крышу кошары через разлом в стене. Перебираясь через упавшую балку перекрытия, он неожиданно увидел босую ногу в рваном шлёпанце, торчащую из-под старой соломы. Звон выпучил глаза, передёрнул затвор и дико заорал:

– Ещё один! Товарищ майор, ещё один!

Десяток лучей фонариков воткнулись в ворох старой затхлой соломы. Нога заёрзала, пытаясь спрятаться.

– Вадим! Мы свои. Выходи, – негромко позвал только подошедший Белкин.

Ворох соломы чуть шевельнулся и опять замер. Через минуту Боцман опустился на колени, смахнул верхний слой прелой соломы, и все увидели лицо славянской внешности человека, одетого в длинную рубаху и традиционные афганские шаровары. В отличии от остальных на нём не было явных ран или увечий. Только синяк под правым глазом и перемотанный окровавленной тряпкой обрубок указательного пальца на левой руке. Он стоял на коленях с закрытыми глазами, раскачивался, как маятник, и постоянно повторял:

– Хочу домой… хочу домой…

В кошару вошли санитары и мои ребята, пошатываясь и поливая из фляг себе на лицо и голову, начали выходить на солнышко. А оно уже было! Мои парни молчали, говорить никому не хотелось. И это мужики, прошедшие и Крым, и Рим! Неожиданно я увидел своего «землячка» – рядового Ивлева. Он шёл в кошару, держа в руках носилки. «Сейчас вынесут парня. Для себя несёт», – беспокойно подумал я. Но через три минуты он вышел с носилками, на которых, судя по неприкрытым рукам, лежала Ниночка. А вот шедшего вторым санитара пришлось нашатырём в чувства приводить. Как потом выяснилось, рядовой Ивлев закончил три курса медицинского в Краснодаре, но из-за внезапно нахлынувшей большой любви, решил взять академку. Тут его родного дядьки из военкомата и захомутали.

Капитан Шеин умер в вертушке по дороге на базу, ничего больше так и не сказав. Крови много потерял. А никто и не просил собственно. Девчонок наградили медалями «За боевые заслуги». Посмертно. А старший лейтенант Минаев уже через три дня проходил курс реабилитации в центральном госпитале в столице нашей Родины. Засранец! Папа-генерал побеспокоился. Шум поднимать по поводу похищения, заложников, не боевых потерь, неуставных отношений и элементарных нарушений Устава внутренней службы не стали. Как правильно заметил комиссар нашей бригады: «Доблядовались!»

У пещеры только вход

На сегодня поиски пропавшего рядового Дорошенко положительного результата пока не дали. Солнце неумолимо присаживалось за горы и уже через пару часов тропы под ногами будет не разобрать. К курившему в стороне старшему лейтенанту Чалому подошёл Боцман, грубовато толкнул того в плечо и в приказном порядке гаркнул в ухо:

– Слышь, старлей! Выдели человек восемь – десять и спускай «200-х» и «300-х» вниз, к машинам. Только быстрей шевелитесь, нам до темноты закончить надо.

Чалый послушно кивнул и пошёл к своим, нервно озираясь на убитых. Я вызвал базу и доложил подполковнику Белкину расклад на это время. Начальник выслушал и повторил основную задачу: найти, освободить, обменять, выкупить, изваять, нарисовать… рядового Дорошенко Владимира Ивановича у треклятых моджахедов. А иначе… А иначе: не сносить, даже не мечтать, навсегда забыть и распрощаться… В общем, всем – жопа! Да, мы в ней с декабря семьдесят девятого, Вадик!

Подбежал радист, тыча в меня наушниками. Оказывается, «большая» рация поймала истосковавшегося по связи с любимым командиром Зверя, штурмующим северный склон.

– Гвоздик, я Зверь. Поднялись практически к вершине. По дороге попадались то ли пещеры, то ли гроты. Я что думаю… если это гроты, то где у них второй выход? Понимаешь меня, Гвоздик? Куда душманский народ подевался? Может где-то в темноте отсиживается?

– Я понял Зверь. Хочешь сказать, что возможно духи по норам попрятались? – отвечаю подчинённому, чуть с обидой на себя, что сам сразу эту тему не пробил.

– Точно так, командир. Знал бы, пару собачек у сапёров выпросил позлее. А я говорил тебе, мол, давай пёсика заведём, с животным всегда веселее. Натаскаем на поиск…

– Хорош скулить, Зверь. Натаскает он. Спускайтесь опять к пещерам и бросайте дымы. Мы тоже бросать будем. Мы белые, вы оранжевые. Если на вас белый дым попрёт, значит это грот. Там и искать надо. Понял меня? – страшно гордый за свою командирскую смекалку, спросил я у подчинённого.

– Ну, гений! Ну, прям талантище! – неудачно попробовал позлить своего нервного командира Зверь.

– Потрынди у меня, собачник! Смотрите аккуратно, – заканчиваю разговор с северным склоном горы.