Реформация. Полная история протестантизма

Проблема с дальнейшим применением модели, опробованной на Канарских островах, заключалась в противоречивой и ужасающей хронике тех военных авантюр, которые сопровождали испанское наступление в Америке. Встречи Эрнана Кортеса с ацтеками в Центральной Америке и Франсиско Писарро с инками Перу – это истории о неспровоцированной агрессии, предательстве, грабительстве и геноциде. Тем не менее многие из тех, кто принимал участие в этих отвратительных делах, считали себя вершителями крестового похода, начатого в Испании еще со времен Реконкисты и уничтожения испанского ислама и иудаизма. Ежи Клочовский, размышляя о столкновениях в Восточной Европе между рыцарями Тевтонского ордена и католиками Речи Посполитой, предположил, что можно выделить два типа христианства, порожденных двумя разными стилями миссионерской деятельности: это воинствующая догматическая вера, возникшая в крестовых походах и насаждаемая силой оружия, и более мягкое, гибкое кредо, проявленное в деятельности миссионерских монашеских орденов [22]. Независимо от того, подходит ли его тезис для Восточной Европы или нет, анализ стоит применить к Испанской Америке. Риторики крестоносцев там хватало, но с 1500 года там присутствовали и францисканцы, а через десять лет прибыли доминиканцы – и очень скоро начали протестовать против жестокого обращения колониальных властей с коренным населением «Индий». Власти на родине в какой-то степени откликнулись на воззвания к их совести. Еще в 1500 году Фердинанд и Изабелла официально запретили порабощать своих подданных в Америке и на Канарах. Бургосские законы в 1512 году пытались выстроить руководящие принципы отношений с индейцами и даже установили «правила ведения боевых действий» для дальнейших завоеваний: перед народами, которые встречались на пути испанцев, требовалось публично прочесть (на испанском языке!) Рекьерименто, официальный меморандум, в котором объяснялось, что буллы Александра VI предоставили Испании господство над их территорией, и если они не станут мешать и согласятся на то, что среди них будет свободно проповедано христианство, то против них не применят никакой силы.

Возможно, Бургосские законы и были задуманы как уступка, но стали бесспорным подтверждением того, что миссию задумывали как крестовый поход, и зверские деяния Кортеса и Писарро случились уже после них. Поэтому ярость монахов, вызванная непрестанной несправедливостью, утихала. Их самым красноречивым представителем был бывший колониальный чиновник и владелец плантации Бартоломе де лас Касас, который прекратил свои прибыльные занятия после того, как услышал доминиканскую проповедь о том, сколь великое зло вершат и его сородичи-колонисты, и он сам. Пораженный, он принял сан священника, а с 1514 года на полвека избрал себе особую миссию: защищать индейцев – и при этом сам стал доминиканцем в 1522 году. Он заслужил благосклонность престарелого кардинала Хименеса, и его поздние страстные проповеди о том, что индейцы были столь же разумными, как и испанцы, а вовсе не низшими версиями людей, естественно предназначенными к рабству, так впечатлили императора Карла V, что в Вальядолиде, имперской испанской столице, прошли дебаты о нравственности колонизации (надо сказать, с неубедительными итогами).

Сочинения лас Касаса о варварстве испанцев в Америке были настолько гневными и красноречивыми, что у протестантов сформировался стереотип – и они стали воспринимать испанцев как народ, жестокий от природы. К сожалению, лас Касас, стремясь облегчить тяжкий труд индейцев, рекомендовал, помимо прочего, завезти африканских рабов и заменить коренное население на плантациях – и эта мера привела к радикальному расширению работорговли, которую первыми начали португальцы в предыдущем столетии. Лас Касас в конце концов осознал свою ошибку, но было поздно. Идеализм, пытаясь покончить с одной несправедливостью, к несчастью, грубо просчитался и вступил в тайный сговор с геноцидом, который продлился три столетия и последствия которого до сих пор остаются неотъемлемой частью политики обеих Америк. Была и другая работа – столь же неясно выраженная, как и страсть лас Касаса, но не менее важная для будущих отношений Латинской Европы с другими мировыми цивилизациями. Ее автором стал доминиканец, никогда не видевший «Нового Света», Франсиско де Витория, который в последние двадцать лет жизни обладал огромным влиянием как ведущий богослов Университета Саламанки.