Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Привлекательность такого рода историографического направления заключалась в непосредственном восприятии прошлого, которое переживалось авторами как настоящее — эмоционально, красочно, трепетно, хотя и не всегда согласуясь с историческими реалиями, что сообщало этим сочинениям некую рафинированность. Наряду с постоянно присутствующими политическими мотивами это делало труды историков доступными и интересными для читающей публики, что мало способствовало научному изучению проблемы. Показательно то, что подобная подача исторического материала была свойственна не только публицистам и журналистам, но также столь маститым историкам, как Шиман и Арбузов, не раз доказывавшим свою профессиональную компетенцию при публикации источников. В их научных трудах, как и в исторических обзорах их коллег О. Штавенхагена, Р. Хаусмана, Э. Зерафима, обращавшихся к теме внешнеполитических контактов Ливонии конца XV — начала XVI в., живописалась картина нависшей над Ливонией «русской угрозы», которой пыталось противодействовать руководство Ливонского ордена в лице магистра Плеттенберга[53].

Дореволюционная российская историческая наука благодаря Г. В. Форетену (1857–1910), профессору всеобщей истории Петербургского университета, в работах которого была воспроизведена многоплановая картина международных противоречий, издавна существовавших в акватории Балтийского моря и достигших в XVI в. уровня экстремальности[54], казалось, положила конец примитивизму восприятия проблемы русско-ливонских противоречий, однако XX в. с потрясшими его революциями и мировыми войнами долгое время не позволял развиваться подобного рода благотворным тенденциям.

Первая русская революция 1905–1907 гг., во время которой по всей территории прибалтийских губерний горели усадьбы помещиков-немцев и бастовали предприятия, принадлежавшие большей частью также представителям немецкой общины, еще более усилила националистические настроения в среде прибалтийской оппозиции, которой по-прежнему импонировала идея принадлежности Балтийского региона к «немецкому жизненному пространству». Европа тех лет стремительно продвигалась к Первой мировой войне, а потому идея эта усиленно подпитывалась германской пропагандой. Накануне и в ходе войны в Германии стали популярными публикации, посвященные выдающемуся вкладу немецкого магистра Вольтера фон Плеттенберга в дело борьбы с русской экспансией[55]; подобные идеи находили отклик и в прибалтийской прессе[56], хотя перспектива быть обвиненными в государственной измене, видимо, мешала остзейским поклонникам магистра достичь напористости их немецких коллег.

Таким образом, к началу XX в. в немецко-прибалтийской историографии оформилось вполне устойчивое, клишированное представление о русско-ливонских отношениях рубежа ХV–ХVІ вв. При всей научной педантичности его разработчиков, последователей Карла Ширрена, оно демонстрировало появление в Прибалтийском крае и в Германии нового типа историка «cum ira et studio»[57], чьи социально-политические позиции предопределяло в целом негативное — подчас на грани шовинизма — отношение к России и ее роли в исторической судьбе Прибалтийского региона. Гем не менее благодаря активной поисковой работе в архивах на свет было извлечено много интересных документальных свидетельств, которые отражали характер русско-ливонских отношений рубежа ХV–ХVІ вв., а их изучение привело к появлению в начале XX в. первых специальных исследований отдельных аспектов темы. В этой связи особо следует отметить статью 3. Фегезака, посвященную дипломатическим сношениям магистра Плеттенберга с Иваном III в конце XV в.[58], и цикл работ Г. Козака на тему внутри- и внешнеполитического положения Ливонии в последние три десятилетия XV в.[59]

На первый взгляд может показаться, что российские историки конца XIX — начала XX в. уступили это поле без боя. Самые интересные российские исследования по этой теме были посвящены XIII в., отмеченному монументальной фигурой Александра Невского[60]. В 1884 г. в Риге вышла в свет трехтомная «История Ливонии» Е. Чешихина. Написанная на основе большого количества русских и ливонских источников, эта книга давала пищу для размышления, однако ее хронологические рамки также ограничивались эпохой Завоевания[61]. У Чешихина было намерение перевести и опубликовать важнейшие источники по истории Прибалтийского края вплоть до XVI в., но этому проекту не суждено было осуществиться. Так или иначе, но труд Форстена, где говорилось о начальном этапе «битвы за Балтику», оставался, в сущности, единственным фундаментальным российским исследованием по теме русско-ливонских отношений начала Нового времени, но он был лишен ярко выраженного полемического задора и по степени воздействия на обывательское сознание не мог сравниться с упомянутым выше эссе Суворина.