Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Между тем в молодых республиках зарождалась своя национальная историография, и исследовательские традиции, созданные историками-немцами, стали восприниматься подчас как вредный атавизм, подлежащий изживанию. Особенно заметно эта тенденция проявилась в буржуазной Латвии времен диктатуры К. Ульманиса (1934–1940)[66], когда балтийские немцы начали подвергаться усиленному политическому прессингу. В этот период многие историки немецкого происхождения были отстранены от преподавания в университетах и прочих учебных заведениях, потеряли возможность заниматься научной работой и публиковаться. Деятельность Общества по изучению истории и древностей и Курляндского общества по изучению литературы и искусства, снискавших заслуженное признание не только в Латвии, но и в Западной Европе, оказалась под жестким правительственным контролем и должна была соответствовать условиям, которые выдвигало перед ними латышское правительство. Немецкие историки пытались оказывать противодействие столь пагубной для них политике. Так, например, в 1937 г. в Риге начал работу исследовательский институт, носящий имя немецкого историка XVIII в. И. Г. Гердера, во главе которого стали А. Бауэр, Р. Виттрам и сын прославленного лифляндского медиевиста Л. Арбузова Л. Арбузов-младший. В том же году начала выходить серия «Источники и исследования по балтийской истории» («Quellen und Forschungen zur baltischen Geschichte»), которая была призвана расширить эдиторские возможности историков-немцев. Однако попытки такого рода только усилили давление со стороны правительственных сфер, вынуждая немецкую профессуру сворачивать свою деятельность и уезжать за границу.

Обстоятельства заставляли прибалтийских немцев крепить связи с Германией. В конце 1930-х гг. расширились и стали разнообразнее отношения немецких и балтийских историков, но вместе с тем немецко-прибалтийская историческая наука начала испытывать сильное воздействие со стороны правительственных сфер германского рейха. С приходом к власти Гитлера правящие круги нацистской партии приступили к разработке планов нового «натиска на Восток», что предопределило их усиленный интерес к обстоятельствам возникновения «немецкого жизненного пространства» в Восточной Европе, средневековой Прибалтике, Немецкому ордену и «судьбоносной» борьбе немцев против «славянства». В ответ на вполне определенный политический заказ многие немецкие историки, с которыми сотрудничали их коллеги из Латвии и Эстонии, начали разрабатывать «ливонскую тематику», причем в полном соответствии со сценарием фашистской пропаганды[67].

Прибалтийские исследователи вынуждены были также подчиняться правилам игры, тем более что другого выхода у них фактически не было.

Репатриация 1939 г. заставила многих из них покинуть Латвию и обосноваться на территории рейха, который стал их новой родиной. Основание в 1941 г. университета в Познани, который должен был превратиться в эпицентр распространения немецкой образованности в оккупированной Польше, дало возможность ряду историков-репатриантов обрести работу и вернуться к научным изысканиям. Поэтому неудивительно, что они в совершенно новых условиях продолжали «думать и действовать так, как диктовала им политика», только на сей раз политика фашистской Германии. Так, например, в работах немецко-прибалтийских историков того времени особо подчеркивался военно-героический характер средневековой Ливонии, которая, будучи неотъемлемой частью Священной Римской империи, несла основной груз ответственности за предотвращение проникновения на Запад «славянского варварства».