Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Реакция российских историков на националистические настроения в прибалтийских губерниях оказалась довольно своеобразной. Реформы 60–70-х гг. XIX в. создали условия для бурного капиталистического развития, благодаря которому Россия стала быстрыми темпами наращивать свой экономический потенциал. У российских историков стала востребована необходимость синхронизировать историческое развитие Российского государства и стран Западной Европы. Наиболее четко это воплотилось в трудах выдающегося российского историка С. М. Соловьева, благодаря которому в отечественной историографии укоренилось представление об экономических мотивах, заставлявших великих московских князей обращать свои взоры к Балтийскому морю, и о насущной потребности обретения Россией XVI в. морского побережья[62]. В связи с этим возникло представление о препятствовании ганзейских городов Ливонии проникновению русского капитала на европейские рынки[63].

Между тем ситуация в Латвии и Эстонии существенным образом изменилась. После революционных потрясений 1917 г. и распада Российской империи на их территории в 1918 г. возникли суверенные республики, которым было суждено на протяжении двух десятков лет стать передним рубежом борьбы европейских стран с Советской Россией. Не случайно поэтому в 20-х гг. XX в. тема истоков русско-ливонского конфликта вновь оказалась на пике популярности. К тому времени большинство источников было опубликовано и стало доступным широкому кругу исследователей. Это позволило прибалтийским историкам создавать интересные труды, к числу которых относится и цикл работ К. Штерна, посвященных проблемам русско-ливонской границы, что в связи с демаркацией российско-эстонской границы (1920) было очень актуально. Работы Штерна содержат интересный материал по топографии и топонимике приграничных районов, а также наблюдения, касающиеся природы русско-ливонских пограничных конфликтов и их связи с крестьянской колонизацией[64].

Внешнеполитические маневры магистра Вольтера фон Плеттенберга, предпринятые им в период обострения отношений с Московским государством, стали предметом исследования В. Ленца и Р. Кентманн. Их книги[65], написанные с привлечением большого объема исторических источников, и по сей день не утратили познавательного значения, хотя в концептуальном отношении далеко не оригинальны. Дело в том, что документальные свидетельства, которые и придают работам Ленца и Кентманн вид научного издания, скомпонованы вокруг исходной авторской позиции, в основе которой — их уверенность в намерении Ивана III если не завоевать Ливонию, ю определенно втянуть ее в сферу своего влияния. Надо сказать, что увлеченность немецко-прибалтийских исследователей историей немецкого присутствия в Восточной Прибалтике существенно ограничивала их представления о соседних с Ливонией государствах, и в том числе о Московской Руси. Пренебрегая внимательным изучением процессов, которые там протекали, они восполняли образовавшиеся пробелы при помощи аксиоматических концептов, к числу которых принадлежал и постулат о пресловутой «русской угрозе». Освященный авторитетом нескольких поколений историков, к началу XX в. он обрел непоколебимость догмата и уже потому, как казалось, не нуждался в научном освидетельствовании. Да и политическая обстановка 20–30-х гг. XX в. для пересмотра устоявшихся представлений была явно неподходящей. Обретение Латвией и Эстонией государственного суверенитета коренным образом изменило общественный настрой и самих этих странах. Старые противоречия были устранены, но на их месте возникли новые. Так на смену противостояния немецко-прибалтийской оппозиции политике царского самодержавия пришла напряженность отношений эстонцев и особенно латышей с балтийскими немцами. Последние оказались на положении этнического меньшинства, вынужденного подчас доказывать свое «право на родину».