Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Перейдем от состояния финансовой системы ко второму разделу доктрины реформы – сворачиванию отечественного производста и научно-технической деятельности. Вот рассуждения упомянутого выше В.А. Найшуля (он приписывает себе честь изобретения ваучера для приватизации). В важной книге 1989 г. он пишет: «Чтобы перейти к использованию современной технологии, необходимо не ускорить этот дефектный научно-технический прогресс, а произвести почти полное замещение технологии по образцам стран Запада и Юго-Восточной Азии. Это возможно достичь только переходом к открытой экономике, в которой основная масса технологий образует короткие цепочки, замкнутые на внешний рынок. Первым шагом в этом направлении может стать привлечение иностранного капитала для создания инфраструктуры для зарубежного предпринимательства, а затем – сборочных производств, работающих на иностранных комплектующих» [234, с. 441–454].

Планы приватизации в СССР (условия плана, который огласил В.А. Найшуль), вырабатывались тщательно, и подставные кадры собственников были готовы. Без шума скромный аспирант Каха Бендукидзе «купил на ваучеры» «Уралмаш», а столь же скромный научный работник Б.А. Березовский – Омский нефтеперерабатывающий завод и т. д.

Сам Бендукидзе в его интервью газете «Файнэншл Таймс» от 15 июля 1995 г. откровенно говорит: «Для нас приватизация была манной небесной. Она означала, что мы можем скупить у государства на выгодных условиях то, что захотим. И мы приобрели жирный кусок из промышленных мощностей России. Захватить “Уралмаш” оказалось легче, чем склад в Москве. Мы купили этот завод за тысячную долю его действительной стоимости» («Голос Родины», 1995, № 22.). Скромничает этот «новый русский» – не за тысячную долю купил, а в сорок раз дешевле, заплатив (кому-то) за «Уралмаш» 1 миллион долларов – во много раз меньше годовой чистой прибыли. «Уралмаш» распродавали по кускам, на металлолом. Каха Бендукидзе отделался от остатков «Уралмаша» в 2007 г.

Вот что пишут о состоянии этого «завода заводов» сейчас: «20 лет назад на уралмашевском оборудовании добывали из недр три четверти российской железной руды и четыре пятых нефти, разливали две трети стали и выпускали все до одного железнодорожные рельсы. В войну отсюда выпустили 6 тысяч танков. При Брежневе на “Уралмаш” приходится львиная доля рынка паровых турбин и строительного оборудования, его продукция поставляется в 42 страны мира. К 2006 г. гигант ужался до группы станочных цехов со сборочной лентой и персоналом в 3 тыс. человек…

А когда гиганты сокращают объёмы производства, предприятия поменьше валятся по принципу домино. Например, остановка некоторых цехов “Уралмаша” уже вызвала закрытие “Завода бурового и металлургического оборудования”. А в Екатеринбурге ходят слухи, что к 2018 г. гигант вовсе закроется» [235].

В 1980-е гг. на «Уралмаше» работали 37 тыс. человек. Сейчас 3–4 тыс., текучесть персонала – 27 % в год. Руководство в Москве действует по принципу «есть заказ – наберем людей, закончился – уволим». А ведь речь идет о градообразующем предприятии: как пишут с завода, сегодня жизнь 260 тысяч человек связана с «Уралмашем».

Возникает вопрос: если эксперты и экономисты правительства и его чиновники приняли программу ликвидации тяжелого машиностроения, почему нигде это не обсуждается и не оглашается? А главное, такую операцию недопустимо пустить на самотек, не создав никаких структур, предотвращающих социальные бедствия, пусть локальные.

Подобное отношение к отечественной промышленности, к национальному достоянию России поразило специалистов во всем мире. В докладе американских экспертов, работавших в Российской Федерации, говорится: «Ни одна из революций не может похвастаться бережным и уважительным отношением к собственному прошлому, но самоотрицание, господствующее сейчас в России, не имеет исторических прецедентов. Равнодушно взирать на банкротство первоклассных предприятий и на упадок всемирно известных лабораторий – значит смириться с ужасным несчастьем» [76].

Наши обществоведы, которые проектировали реформы 1990-х гг., не считают себя обязанными объясниться и заняться проектированием новых социальных форм, смягчающих последствия их идей?

После ваучерной приватизации 1992–1994 гг. прошла еще более разрушительная кампания приватизации через залоговые аукционы (1995 г.). Эта программа создала особый («олигархический») уклад экономики и стала важным шагом в углублении коррупции властной верхушки и огосударствлении преступного мира.

Дж. Стиглиц писал об этой программе: «Наиболее вопиющим примером плохой приватизации является программа займов под залог акций. В 1995 г. правительство, вместо того чтобы занять необходимые ему средства в Центральном банке, обратилось к частным банкам. Многие из этих банков принадлежали друзьям членов правительства, которое выдавало им лицензии на право занятия банковским делом. В среде с очень слабым регулированием банков эти лицензии были фактически разрешением на эмиссию денег, чтобы давать их взаймы самим себе, или своим друзьям, или государству.