Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Эпоха Достоевского – и сегодня это становится все очевиднее – не эпоха повторного рождения карнавального жанра как литературной нормы. Скорее это эпоха Крафта-Эбинга, когда впервые абнормальное половое чувство становится объектом систематического анализа. Действительно, гротескнокарнавальное тело управляется логикой повседневного человеческого опыта, живет в фольклоре, обыденной речи, празднествах, диалектах, обычаях. Культурный запрет еще не обосновался здесь; хотя оно не признано, но и не находится под абсолютным запретом. Гротескно-карнавальное тело – это не запрещенное тело низа, оно не подвергалось настолько строгому и непрерывному исключению и запрету, чтобы его не имели в виду. Здесь явная переоценка «неофициальное™» телесного низа в его соотношениях с телесным верхом. Напротив, такое тело – тело нормы, правда, возведенное в степень застывшим в гротескно-карнавальном каноне образом мировой телесности. Однако перверсивное тело Крафта-Эбинга запрещено, это больное тело. Если в гротескно-карнавальном теле мы видим все признаки великого здоровья (с его иногда пугающим избытком сил), то перверсивное – это сексуально извращенное тело, его исключают из нормы, лишая культурно-адаптивного смысла, это тело – «ошибка природы». Лишенное радости становления, это тело запрещенного удовольствия. Не может ли перверсивное тело Крафта-Эбинга послужить моделью для опознания «подавленных» и «скрытых» миметических ценностей в романах Достоевского? Гипертрофированное™ по величине, силе, динамике фантастических органов гротескно-карнавального тела, их взаимозаменяемость вовсе не делает это тело извращенным и ни в чем не нарушает его возможных биологических и генетически наследуемых функций. Это тело рода, оно не страдает от дефицита чувственности или «отклонений», напротив, создает образы бесконечной мощи, усиливает и подкрепляет, интенсифицирует жизнь и, конечно, не может быть низведено к анатомии тела Крафта-Эбинга. Психиатризованное тело – это приговор. Психиатризации подвергаются буквально все способы получать удовольствие вне связи с репродуктивными функциями, тем же деторождением. Психиатризация не скрывает цели: связать тела прямыми физиологическими запретами и лечебными экономиями, признать весь спектр сексуальных удовольствий, отклоняющихся от введенной психиатрической нормы, «опасными» природе человека. Перечисление перверсий – это еще и установление законов и правил на нормальное использование тела. Имя отдельной перверсии – это и есть запрет. Всей практикой запрета руководит язык (латинские кальки и пояснения), который, как известно, не в силах передать целостный образ тела. Будучи аналитическим, язык захватывает тело, если только оно раздроблено; целостное тело – вне языка; единственное, что достигает письма, – это фрагменты телесного образа. Вот почему для того, чтобы сделать тело видимым, необходимо или сместить его в отношение «часть – целое», отразить в метонимии его одежды, интерьера, другого тела или свести к одной из его частей (Р. Барт).

Приблизительно этим путем идет М. Бахтин. Гротескно-карнавальное тело, тело родовое, представляется посредством его языкового расчленения, каждый орган получает имя, соотносится с символическим и «реальным» положением другого. Все внешнее вбирает все внутреннее. Язык полностью контролирует опыт гротескного тела как родового, нормализует любое единичное тело, из него выпадающее, делает его видимым со всех сторон и во всех деталях. Можно спросить: но разве у Достоевского есть отнесение к подобному родовому телу и разве мы можем установить хоть какую-нибудь близость между карнавалом и чувственным опытом в том психомиметическом вихре, благодаря которому тела персонажей его романов могут существовать?[209]

Достоевскому не чужда метонимия как прием в отдельных описаниях, но это не стратегия membra disjecta, ему ближе исследование полных тел, тел-в-экстазе, или тел, проявляющих себя в избытке двигательной активности, скорее тел негативного психомимесиса, чем «культурно-карнавального».

VII. Топография слуха

– Тайны, секреты! Откуда у вас вдруг столько тайн и секретов явилось!

– Город кричит? Об чем же город кричит?

Ф. Достоевский. Бесы

1. Тайна, слухи и скандал. Среда обитания

Как мы знаем, всякое повествование нуждается в создании предваряющей атмосферы – единстве всего, что может случиться и даже что не может в ходе рассказа. Собственно, атмосфера и есть то, что делает повествовательную среду обитаемой, там начинают дышать, она все примиряет, согласует, распределяет во времени и пространстве литературы. Достоевский предлагает принять во внимание некую первоначальную субстанцию вещества, из которого образуется петербургская атмосфера многих его повестей и романов.