Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Апулея или «Сатириконом» Петрония. Блистательными примерами идеальной формы большого диалога, по мнению Бахтина, являются повесть «Село Степанчиково и его обитатели», отчасти и рассказ-фельетон «Бобок». Как будто жанр в состоянии создать произведение, а автора сделать своим слугой. Бахтин представил карнавальное мироощущение в виде устойчивой жанровой формы; якобы именно карнавализация «сделала возможным создание открытой структуры большого диалога»[208]. Неожиданный вывод, если учесть, что в таком случае микродиалог («отношение я – ты») и макродиалог (множество автономных «мы – другие») оказываются вариациями одной и той же древней жанровой формы. Что это – изобретение нового жанра или возобновление старого? Золотое правило Бахтина: нет ничего в литературе и непосредственной речевой практике, чтобы не могло быть выражено в жанрово-определенной форме высказывания. В каждом высказывании дана игра жанровых форм («больших» и «малых»). Достаточно обратиться к материалу по проблемам архаической травестии, кстати, хорошо исследованной сегодня, чтобы понять: решение подобных проблем всегда отыскивалось на путях, далеких от жанровых форм диалогических отношений. Ведь речь идет об описании специфического телесного опыта, опыта незатронутого, нестигматизированного тела. Это тело иной анатомии, всегда «двойное», «становящееся тело» и, конечно, не поддающееся реконструкции посредством диалогической модели, какую бы культурологическую универсальность ей ни придавать. Это тело отводит взгляд Другого, оно вне культуры. Не об этом ли говорил Ницше, представляя дионисийское тело как наиболее архаичную форму экстаза? Или С. Эйзенштейн с его легендарным телом-протоплазмой, или А. Арто и Ж. Делез с их телом-без-органов? Гротескно-карнавальное тело, как «восчувствованное изнутри», не имеет лица, головы, глаз, губ или системы мышц, хребта – признанной анатомии, – не подчиняется культурным нормам, регламентирующим жесты и позиции тела, это уже и не тело, раз оно взято «изнутри», а скорее сама материя плоти без разделов на свое/чужое. Высший по интенсивности момент времени эта «материя» просто есть, в последующий момент ее может и не быть. Это тело-без-образа. А «тело без образа» и есть одно из определений плоти. Ведь плоть беззаконна и не подчиняется налагаемым извне запретам, так как не соотносима ни с каким сознанием, «местом», временем, тем более с «я», или той формой субъективности, о которой заявило некогда картезианское cogito. Разъятость, агрегатность, несобранность – вот что, пожалуй, ждет нас, пожелай мы прервать становление гротескно-карнавального тела. Все аффектированные, дионисийские состояния, а это всеединое становление одного во всем и всего в одном, проявляются как активные силы забывания, стирающие следы культурного опыта, шрамы и метки закона. Вот почему оно не сводимо к ряду оппозиций, которые выделял и исследовал Бахтин (рождение – смерть, высокое – низкое, лицо – низ, хвала – брань), оно всегда между, в промежутках между культурными оппозициями и налагаемыми схемами языка. Гротескное тело в порядке культурного закона хронотопично, но в порядке собственного беззаконного проявления экстатично.