Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

– во-вторых, оказывается, что высказывание состоит из этих микросубъектных жанровых форм, что за каждым жестом, интонацией, выражением и использованием языка скрывается тот, кто говорит через тебя в твоей собственной речи, и что ты оказываешься лишь фрагментом в этом бесконечном говорении мира, в этом совершенно необозримом поле речевых взаимодействий, как слабых, так и сильных. С одной стороны, мы покидаем поле литературы и вступаем в мир повседневных речевых практик, которые определяют литературный опыт, но с другой, превращаем литературу в разновидность особой жанровой машинерии. И тогда задача исследователя литературы должна заключается в том, чтобы опознавать жанры или насильственно их вводить, если хотите, изобретать ради удержания поля речевых взаимодействий в своих границах, т. е. подвергнуть системе упреждающих запретов. Ибо жанр – форма, нормализующая литературный язык, форма дисциплинарная и запретительная. Но самое печальное в том, что жанровый анализ высказывания уничтожает такие важные для произведения модальности его существования, как чтение и письмо. Действительно, странная, хотя и вполне филологическая задача: определить жанр «Преступления и наказания», как если бы было недостаточно определять его как роман, а нужно как вид речевого взаимодействия («полифонический»).

Бахтин отрицал формалистское понятие прерывистости, «сдвига» и полагал, что жанровая машинерия, производящая высказывания, относится к культурной и языковой памяти, которая себя воспроизводит непрерывно в различных речевых формациях, и ни одна из них не исчезает, а лишь оттесняется в глубину жанра, чтобы при благоприятном случае вновь проявиться. Что представляет собой память жанра, которую Бахтин всегда имеет в виду? Действительно, диалогика преследует определенную цель: создать единый герменевтический конструкт, с помощью которого может быть внятно интерпретировано смысловое содержание литературного произведения. Устранить психомиметические эффекты и, следовательно, сам процесс чтения-переживания, не допускающий остановок, – вот задача Бахтина. Поэтому так актуально вопрошание: является ли диалогическая форма в имманентной композиционной и смысловой структуре текстовой реальности (если под последней мы продолжаем понимать «психомиметическую длительность чтения»)? Ответ краток: нет, не является. Речь идет здесь о загадочном пока для нас торможении диалогического принципа: он словно наталкивается на что-то, что может поставить под сомнение его применимость к материалу; и этот страх перед неудачей нарастает по мере продвижения в глубь литературного опыта, когда начинают действовать силы, недавно отмененные. Диалогическая форма оказывается один на один с тем, что будто бы было освоено и поглощено, – с психомиметическим Событием. Другими словами, Бахтин пытается сузить сферу существования в литературе Достоевского особой формы чувственности – слуха и слушания, свести ее к единству голоса-смысла, полагаемого в центре высказывательной формы речи: все, что слышимо, что говорится, наделено заранее смыслом и завершено. Голос слышим, но в него незачем вслушиваться, ведь смысл налицо, и за него не надо бороться, достаточно слышать…

4. Тело <emphasis>гротескно-карнавальное</emphasis>

И другая попытка жанровой логики захватить произведение Достоевского не представляется успешной. Романный мир Достоевского (особенно скандалы в гостиных) напрямую соотносится Бахтиным с древним жанром мениппеи, который ничего не поясняет в литературе Достоевского даже тогда, когда ее объединяют в одну романную традицию с «Золотым ослом»