Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«Всякое раннее утро, петербургское в том числе, имеет на природу человека отрезвляющее действие. Иная пламенная ночная мечта, вместе с утренним светом и холодом, совершенно даже испаряется, и мне самому случалось иногда припоминать по утрам иные свои ночные, только что минувшие грезы, а иногда и поступки, с укоризною и стыдом. Но мимоходом, однако, замечу, что считаю петербургское утро, казалось бы самое прозаическое на всем земном шаре, чуть ли не самым фантастическим в мире. Это мое личное воззрение или, лучше сказать, впечатление, но я за него стою. В такое петербургское утро, гнилое, сырое и туманное, дикая мечта какого-нибудь пушкинского Германа из „Пиковой дамы” (колоссальное лицо, необычайный, совершенно петербургский тип – тип из петербургского периода!), мне кажется, должна еще укрепиться. Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая греза: „А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизкий город, подымится с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди него, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?” Одним словом, не могу выразить моих впечатлений, потому что все это фантазия, наконец, поэзия, а стало быть, вздор; тем не менее мне часто задавался и задается один уже совершенно бессмысленный вопрос: „Вот они все кидаются и мечутся, а почем знать, может быть, все это чей-нибудь сон, и ни одного-то человека здесь нет настоящего, истинного, ни одного поступка действительного? Кто-нибудь вдруг проснется, кому это все грезится, – и все вдруг исчезнет”»[210].

Серовато-белая, рваная пелена тумана, в которую рано утром окутывается Петербург, как жуткий мираж оседает в центре громадного имперского мира, будто пребывающего вне времени и пространства[211]. Из-за этой пелены ничего не видно, но слышно: вот что-то проносится, звенит, падает, кричит, вдруг замирает, и снова бормотанье, всхлипы и сдержанные, будто в подушку, стенанья. Невообразимый ком шумов и есть время, каково оно перед тем, как развернуться в повествование. Каждая временная длительность рассеивается в плотной массе текущего времени. Это покрывало времени, готовое поглотить любое конечное время (прошлое, будущее и само настоящее), оно – вне событий и скорее нейтрализует событие, чем дает ему проявить себя. Мгновения указывают на возможность события, и мы даже видим оставленные следы: мельчайшие отверстия, которыми покрыта поверхность протекшего времени. Великий имперский город-мираж выстраивается по воле топографа, разметчика карт и путей, часовщика-метронома, знатока хронологий и датировок, искушенного слушателя быстрых звонких и текучих глухих времен (почти музыканта), добавлю – удивительного ясновидца. Из этих рассеяний, плотностей, скоплений и появляются тела персонажей, неясные и расплывчатые, текучие, ускользающие, а за ними вещи, проспекты, здания, комнаты и кабинеты, залы, срезанные пейзажи в окнах, другая и разная природа, отдельные неяркие приглушенные цвета, похожие на желтый, коричневый, красный и зеленый.