Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Следует различать «секреты» и «тайну». Секреты вращаются вокруг тайны, но сами не могут стать тайной, они лишь знаки ее, назойливые и постоянно растущие как снежный ком. «Секреты» ближе к слухам. Достоевский как мастер интриги (детективного профиля) рассматривает слухи или секреты как обязательное условие повествовательной стратегии, ориентированной на тайну. Чем больше секретов, тем больше слухов, а чем их больше, тем больше ими порождаемая неопределенность, тем больше возможностей управлять читательским любопытством, этим постоянно беспокоящим желанием знать, что думают, как поступают и что желают другие (знать обо всем, что происходит, скрывая собственное желание). Рассказчик-хроникер ничего не предугадывает, и всякая его попытка судить о чем-то и совершить что-то по собственному разумению приводит к ошибкам и скандальным ситуациям… Однако тем он и замечателен, что остается главным распределителем слухов. Разве не он приводит в действие пружину повествования, связывая между собой пустые промежутки времени, наделяя их событийностью, пускай, ничтожной, нелепой, абсурдной, но все-таки событийностью? Так, время наполняется и исполняется, но не завершается, наполняется сплетнями, слухами, домыслами. Можно представить себе «идеального хроникера», от которого в повествовании зависит буквально все: он является динамическим элементом повествования. Правда, это не «абсолютный наблюдатель» реалистической романистики Л. Толстого или М. Пруста, и, тем не менее, вся его чудодейственная активность поражает. Хроникер – демоническое существо, настолько быстрое и вездесущее, что способно без устали связывать распадающиеся связи, а слишком запутанные распутывать. И это удается в том случае, если он овладевает искусством проникать за закрытые двери, не обнаруживая себя, – фигура маленького espion’a.

2. Порог. Порядок мест и движений

Позиция М. Бахтина выражена вполне определенно: «…основной категорией художественного видения Достоевского было не становление, а сосуществование и взаимодействие. Он видел и мыслил свой мир по преимуществу в пространстве, а не во времени»[218]. Как только начинаешь обдумывать подобные высказывания, то замечаешь, что под временем Бахтин понимает некую линейную непрерывность, совпадающую с кривой органического развития (становления), а идея мгновения (внезапного смещения, «прыжка», «разрыва» или «цезуры») толкуется им как свойство пространственности, не времени. Что значит, например, выражение «видеть мир в пространстве»? Не значит ли это видеть все отношения экстенсивно, в единой плоскости одного могущественного взгляда. Экстенсивность – это пространственность пространства, сюда относят обычно следующие качества: рядо(м) – положенность, одновременность, сопоставимость. По мнению Бахтина, именно экстенсивностью может быть объяснена драматика противоречия в диалоге, двойничество, ритмы «вихревого движения», динамичность действия и быстрота образов Достоевского. Мы же полагаем, что там, где мы пытаемся понять литературные пространства во времени, мы должны ввести топологические меры чувственного. Ни отдельно время, ни отдельно пространство, ни их сложение в понятии «хронотопа», но скорее слитность, их неразличимость, где время и пространственность – топологические фигуры, единые в чувственном опыте и даны разом. Нет пространства как априорной способности воображения (И. Кант), а есть лишь топология чувственного. Литературные образы – не в пространстве и не во времени, они атопичны и другими быть не могут, поскольку отражают реальную практику чувствования (мимесиса).

Обратимся к топологии слуха как доминирующей формы чувственного. Все то, что слышится и слышимо, может быть представлено топологично и поэтому чувственно, ибо слух включает в себя, преобразуя, другие пороги чувственного опыта, менее активные, снятые или слитые с другими. Топологическое преобразование предшествует чувственному переживанию, оно в полном смысле психомиметично или дочувственно. В этом отношение слух, вслушивание/прислушивание оказывается чувственной доминантой, на которой основывается психомиметическая матрица литературы Достоевского.