Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Но врата – не двери[248]. Как только мы допускаем подобное различие, мы сразу попадаем в скрытое взаимодействие двух кафкианских архитектур: архитектуры Закона, сакральной, и Суда, не ограниченного ничем мирского, обыденного пространства. Подкрепить различие можно архаической символикой «Врат небесных»[249]. Здание Суда в «Процессе» – метафора всего имперского судопроизводства. В то мгновение, когда двери вдруг оказываются местом теофании, местом вхождения в мир сакрального, они уже врата. Отсюда значение других сакральных элементов, входящих в архитектуру потенциальной двери: порог, «узкие врата», «врата Рая», мост, лестница. Важнейший момент – момент перехода – место разрыва и связи между двумя мирами. В этом парадоксальность перехода, ибо, разделяя, он связывает. Ошибка просителя в том, что он посчитал, что у Закона есть двери, в которые можно постучаться, а потом войти, чтобы подать жалобу или ходатайство. На самом деле архитектура Закона допускает только врата, то, что всегда открыто и поэтому не может ни открываться, ни закрываться, но в которые нельзя войти. В то время как архитектура Суда – это архитектура не внешняя, парадная, несущая на себе образ Закона (лик Мессии или Деспота), а внутренняя, жилая, «плотно населенная», где двери закрываются и открываются, внося неожиданные изменения в маршрут Йозефа К. Стук в дверь – специальный символ у Кафки, означающий «закрытую дверь» (а ее не должно быть), стук указывает на то, что двери открываются/закрываются, но нет двери, которая была бы открыта, а войти было бы нельзя. Просители или случайные прохожие стучат в двери (или ворота), требуя объяснений и справедливого приговора; Другие, как герой рассказа «Блюмфельд, пожилой холостяк» страдают от стука[250]. Чрезвычайно показателен рассказ «Стук в ворота», где случайный стук в чужие ворота приводит к началу следствия и возможному осуждению стучавшего. Нельзя стучать в ту дверь, которая не может быть открыта для тебя, но не следует стучать и в те двери, которые все время открыты, причем открыты не только для тебя, а для всех. Йозеф К. все же пытается стучать в двери, не переставая удивляться тому, что стучать не нужно, а следует просто войти. Архитектуру той же деревни из романа «Замок» или здания суда из «Процесса» нельзя даже назвать архитектурой. Как можно назвать архитектурой ряд чердаков, лестницу, комнату, разделенную барьером, «дыру» в потолке или в полу, которая слывет люком, а точнее, лазом, которым пробираются судьи всех рангов.

«Освещается помещение только через небольшой люк, расположенный на такой высоте, что если хочешь выглянуть, то тебе в нос не только ударяет дым, но и прямо летит сажа из камина, расположенного тут же; нет еще надо найти кого-нибудь из коллег, кто подставил тебе спину. А в полу этой комнаты – и это еще один пример того, в каком виде она содержится, – в полу уже больше года, как появилась дыра, не такая большая, чтобы туда мог провалиться человек, но достаточно широкая, чтобы туда попасть всей ногой. Эта адвокатская комната расположена на втором чердаке; значит, если чья-нибудь нога попадает в эту дыру, она свисает вниз и болтается над первым чердаком, над тем самым проходом, где сидят в ожидании клиенты»[251].

Внутреннего пространства суда, по сути дела, и нет. Внутри обычного жилого дома есть дополнительное пространство, будто налипшее на него, вот оно и занято Судом; это странно сжатое, сплошь дырчатое, почти «сквозное», ступенчатое пространство, где путь просителя зависит от переходного смещения, lime – от одной двери через другую. Задание Суда состоит из кусков «жилого», но соединены они иначе, – все смежно, нет ни одного места в нем, которое не было бы занято, – такова его необычайная плотность. Двигаться в нем можно только по линиям смежного, между^ и как можно быстрее, чем «дольше ты медлишь перед дверью, тем более чужим ты становишься». Тогда вы не встречаете препятствий, хотя путь становится бесконечным, возможно, это путь отчаяния[252]. Различия стираются, и все обвиняемые – это тоже судьи, все судьи тоже обвиняемые. Ближе к народу, чем суд Кафки, невозможно себе представить, то есть мирского Суда как места Высшего присутствия справедливости нет.

* * *

Вероятно, И. Анненский был первым картографом «Преступления и наказания» – он попытался установить отношения между персонажами в диаграмме, образованной на основе двух доминирующих кривых: одна обозначает направление аттракции, или притяжения, через символику «требуемого счастья», другая – через «приемлемое страдание», причем эти две кривые, хотя и взаимосвязаны, тем не менее не имеют единого пересечения и существуют независимо друг от друга.