Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Приписывание же героям романа преступлений, немотивированных в повествовании, говорит о том, что они не могли быть совершены. И эти «преступления» слишком похожи на мыслительный эксперимент («что будет, если…»). Раскольников своим преступлением всечеловеческого порога познает нравственный Закон (прощение, признание, покаяние). Благодаря юридически-правовому небытию, или бытию вне Закона, дается бытие нравственного чувства. И сегодня слышится искренний возглас И. Анненского: позвольте, господа, да совершал ли вообще Раскольников преступление, может быть, оно ему «причудилось»? «Нет, дело только в том, что физического убийства не было, а просто-таки припомнились автору ухарские и менее ужасные по содержанию, чем по пошлой страсти своей, арестантские рассказы, припомнились бредовые выкрикивания, которые томили его иногда бессонной блошиной ночью, и уже потом он, автор, провел своего нежного, своего излюбленного и даже не мечтательного, а изящно-теоретического героя через все эти топоры и подворотни, и провел чистеньким и внимательно защитив его от крови мистическим бредом июльских закатов с тем невинным гипнозом преступления, который творится только в Петербурге, в полутемных переходах черных лестниц, когда сквозь широко распахнутые окна и на мышастость заплеванных серых ступеней, и на голубоватость стен, искрещенных непристойностями, укоризненно смотрит небо цвета спелой дыни»[253]. Преступление могло быть, да и оно привидилось, а преступления – нет. Преступление в идеально теоретическом смысле – переход крайней черты (порога, границы, нарушение самого строгого запрета). И оно отменяет Закон, чтобы утвердить его снова с большей и необходимой силой в наказании, но в качестве нравственного, т. е. неподсудного со стороны общества. Ницше ставит диагноз: «Он был достоин своего деяния, когда совершал его; но не вынес его изображения, когда оно свершилось»[254]. Драма метаний Раскольникова между гордыней («сознающего себя в праве на…») и желанием оправдаться («право Другого») так и не разрешается нравственным выбором. Ведь так убить, как убил Раскольников, без промаха и ошибки, так быстро разделаться с несчастной Лизаветой смог бы только опытный butcher; но и покаяние если и возможно, то не должно быть ослаблено моментом убийства, напротив, должно быть полным и искренним, чтобы поставить под сомнение уголовное наказание. И здесь позиции Анненского и Ницше отчасти пересекаются. Раскольников, этот «бледный убийца», считает себя выше собственного преступления, в разговоре с Соней он даже называет себя жертвой. Ведь он совершил, преступил, преодолел в себе страх перед законом, стал выше него и тем самым отменил его раз и навсегда… ради справедливости (другого, высшего нравственного Закона).

Так почему же Закон еще действует? Отсюда высокий эстетизм преступления, на который указывает Анненский, когда говорит, что Достоевский «не только всегда разделял человека и его преступление, но он не прочь был даже и противополагать их. Вот почему преступление лежит вне совершившего его человека, и наказание никогда не выполняет своей воспитательно-исправительной функции, наказание отделяется от самого преступления и приводит в действие механизмы мести и злопамятства. Но там, где преступления желают и совершают его с ясным сознанием воли, как Раскольников или Ставрогин, там и появляется патологическая садистская личность, которая не силах выдержать собственное существование». «Убийство как одно из изящных искусств» Ласенера (1849) – образец, который, вероятно, был хорошо известен Достоевскому. Мы находим трагикомическое толкование нового литературного жанра старцем Тихоном при чтении признания Ставрогина в «Бесах».

VIII. Идеальный хроникер

Я не летописец: это, напротив, совершенный дневник в полном смысле слова, т. е. отчет о том, что наиболее меня заинтересовало лично, – тут даже каприз.

Ф. М. Достоевский

1. «Тайнозритель»

Еще несколько слов о плане и планировании. План – это предваряющий расчет возможных сюжетных линий повествования, которым соответствует определенный порядок действий. Чтобы замысел был реализован, необходимо переделывать, дописывать, отбрасывать имеющийся план как одну из версий. Что ж в этом такого? Переделывать и дописывать – рутинная работа писателя. Казалось, Достоевский-автор ничем не отличается от любой творческой личности. Однако стоит заметить, что если план, которого стараются придерживаться, реализуется, то велика вероятность того, что произведение может быть завершено, и, следовательно, идея выражена… Но, а если метод планирования ставит под вопрос завершенность произведения?