Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Вспомним, что Кьеркегор рассматривал внезапное вне самого времени как проявление потустороннего разрыва, ложного, демонического, видя в нем «страх или боязнь Добра». Тот, кто пугается, тот, кто не обладает решимостью выбора, называет это время внезапным, смиряясь перед тем случайным, что его себе подчиняет. Вот почему мгновение для Кьеркегора не определяется в модусе внезапности; мгновение субъективно и не может быть объективировано, оно – экзистенциальный выбор, прыжок в вечность; не пассивный переход, а подлинный экстаз, взрыв, полет. Напротив, там, где внезапное действенно, там моя неготовность к поступку отражается в случайной реакции, которой я отвечаю на вызов времени, меня пугающего, удивляющего и повергающего в оцепенение. Истинная реакция все та же – испуг. Само мгновение нейтрально и абстрактно, монадоподобно, и не имеет отношения к длительности, не опосредуется другими мгновениями, малыми или большими. Напротив, идея перехода соответствует идее мгновения: «Тогда мгновение проявляется как некая чудесная сущность… которая лежит между движением и покоем, не пребывая ни в каком времени, причем, входя внутрь этой сущности и выходя из нее наружу, движение переходит в покой, а покой – в движение. Потому мгновение становится категорией перехода…»[274] Древние греки из категории вдруг и внезапного делают важную функцию во взаимодействии всего порядка времени, но они, по мнению Кьеркегора, не знают и не понимают смысл вечности. Видят в мгновении нечто в себе покоящееся, пластически завершенное, причем в нем время себя повторяет, но никогда не завершает. Повторение всего того, что не раз повторилось, скрывает под собой великий идеал античных представлений о времени: мгновение есть отражение вечности, потому оно преходяще… Повторение – форма вечности: то приходит, что повторяется, то повторяется, что приходит. Одно мгновение слишком похоже на другое, чтобы иметь силу противостоять вечности. Античное сознание не знало истории, ибо не знало события и, следовательно, времени, которое завершается, не повторяясь. Всякая темпоральная единичность была ничтожно малой по сравнению с вечностью, которая была единственным, полно ощущаемым временем. Поэтому во всем преходящем отыскивалось то, что было вечным, что противостояло и сопротивлялось собственному проявлению.

Бахтин был прав и не прав. Ведь действительно, все, что мы только что перечислили, относится к присутствию в данном сознании неумолкающего хора чужих голосов. Чужой голос появляется через эти «вдруг», но появляется не по прихоти диалогики, предвосхищать его – напрасный труд. Именно внезапность проявления (обрыв или смещение, перенос действия или события) делает голос чужим. Мы должны прислушиваться и слушать, выслушивать все, что слышится (а не только, что говорится), чтобы опознать многие из движений в этом совершенно неясном для нас мире. Вот почему при чтении Достоевского не менее важен, чем бег глаз слева-направо, и острый слух, и общая музыкальность читательского уха. Слушать эти вдруг – вот чему надо учиться, видеть же их невозможно. Ни одно вдруг не появляется вне серии, почти непрерывной, почти обвальной массы движущихся других сонорных мгновений.

Апокалиптическое сознание или шире, христианское сознание времени – идея Конца всех времен – мыслит мгновение совершенно иначе. Такое сознание в крайне радикальной форме утверждает завершаемость любого времени[275]. «Времени больше не будет», – говорит Кириллов. В дохристианской платонизиро-ванной философии времени ценность времени снижена по сравнению с Вечностью – вечными образцами, идеями. В сущности, есть одно человеческое время: то, что завершается, и это время апокалиптическое – первоначальное мирочувствование конечности любого мгновения времени. Это время, которое, завершаясь, исполняется… «Наступили последние сутки моих записок, и я – на конце конца»[276]. Сюда же нужно прибавить и ожидание Конца времен, ожидание События (Парузии) как обязательное условие Конца. Без событий нет изменений, и только одно Событие отменяет все другие… Естественно, что для античного человека такой проблемы, как экзистенциальность времени, не существовало. Напротив, всякое изменение чревато нарушением равновесия и порядка, и поэтому образцы вечно повторяются, это Законы, которым следует подчинять любое текущее явление, чья подлинность относительна.