Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

(2) Тогда и теперь. Забегание. Хроникер как будто знает, что произошло, но когда начинает рассказывать, не понимает, что на самом деле происходит. Часто мы застаем хроникера в невозможном движении, прыжке, больше похожем на salto mortale, на перехвате временного потока. Что он действительно знает о событиях, ни мы не знаем, ни он сам. Эпическая точка зрения снята, ведь «события сами себя не рассказывают», требуется тот, кто хоть как-то сможет поспевать за ними. Хроникер – чистый мим, и, как уже сказано, не пассивный наблюдатель; он активно реагирует на то, что происходит, хотя и не имеет влияния на происходящее. Движение его – это движение по зыбкой, грозящей провалами и ловушками поверхности рассказываемого. Однако ему не привыкать, он – поверхностное существо, все время в движении. И на большее нет сил – лишь бы не упасть…[279]

Чем же чревата эта неспособность рассказчика-хроникера управлять событийностью? Как овладеть исчезающим временем, в которое он вовлечен, которого как будто и нет, ведь оно или уже было, или еще будет?

Может быть, надо признать в настоящем не столько переходное время между прошлым и будущим, сколько единственно чувственно данное время, и лишь в нем можно быть, действовать, желать и мечтать. Отказ от непрерывности времени – не означает ли это разрушение органического типа телесности, той уникальной чувственно-сверхчувственной ткани, особой темпоральной плоти, которая связывает события прошлого с будущими и, следовательно, сохраняет память в активном состоянии (т. е. прошлый опыт со всеми закрепившимися навыками, образцами и стереотипами поведения)? Не придется ли отказаться тогда и от идеи непрерывности культурной традиции? Достоевский-автор невольно приучает нас к забвению – эссенция жизни должна извлекается из каждого случайного мгновения, и все они равноценны. Хроникер, забегая вперед, выскальзывает из времени рассказа, получает права на авторский обзор всей картины прошедшего; оказывается в будущем времени, настоящему которого он должен дать отчет. Пережив собственное время, он готов выстроить порядок причин происходящих событий. Образуется что-то вроде двойной проекции: время имманентное, в котором хроникер существует как рассказчик, случайно; а то, другое время, что накладывается на первое, время не психологическое, а логическое, которым Достоевский пользуется как автор, необходимо. Хроникер не имеет ни особого взгляда, ни точки зрения, он даже и не видит, а вслушивается и записывает, слышит голоса и слухи, проникает в секреты, но часто с опозданием и не с той стороны, чтобы уберечь себя от пагубного желания овладеть следующим секретом или новой «зловещей тайной». Таким образом, настоящее выводится из-под власти привычной объективной схемы времени и больше не переходное не промежуток или срез времени. Так оно обретает знаки сверхценного времени, становится негативом вечности – времени, которое способно завершить все человеческие времена (возможный образец: «завершение времени, времени События: пришествие Христа»). Поэтому событие, даже угрожая возможным катастрофическим исходом, тем не менее, не может свершиться, а лишь свершается (никем не предугаданы ни его начало, ни конец); оно нейтрально, независимо от длящихся мгновений, и никак не выказывает себя в событии деиктическом, которое мы, каждый раз указывая на него, принуждаем к завершению.

Но свершились ли эти или другие происшествия/события, которых так много и они столь малы и незначительны, что мы готовы их не принимать во внимание? Узнать это мы сможем тогда, когда попытаемся, хотя бы предположительно, установить, насколько мы зависимы от них. Вот почему не восприятие и память, а припоминание становится определяющим в повествовании.

Приведем несколько типичных пояснений нашего «идеального хроникера»:

«Прошло восемь дней. ТЕПЕРЬ, когда уже все прошло, и я пишу хронику, мы уже знаем, в чем дело; но тогда мы еще ничего не знали, и естественно, что нам представлялись странными разные вещи»[280].

«А ТЕПЕРЬ, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники и уже, так сказать, со знанием дела, в том виде, как все это открылось и объяснилось ТЕПЕРЬ. Начну именно с восьмого дня после того воскресенья, то есть с понедельника вечером, потому что, в сущности, с этого вечера и началась „новая история”»[281].