Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Бесспорно, Достоевский – один из наиболее апокалиптически вдохновленных русских писателей XIX века. Апокалиптические видения – характерная черта русской культуры, а не только ее последнего, предреволюционного периода: мыслить завершение времени, собственное время мысли рассматривать как время, приспособленное к тому, чтобы мыслить «конец всех времен». Эта тема не выглядит устаревшей, и вполне в традиции современной мысли ее обсуждать, заново формулировать. Почти каждый крупный мыслитель эпохи русского религиозно-философского Ренессанса обращался к теме Апокалипсиса, шире – к теме апокалиптических времен. Достаточно указать на сочинения В. Соловьева, Н. Федорова, Н. Бердяева, В. Розанова, С. Булгакова, П. Флоренского, Г. Флоровского. Для Бердяева проблема формулировалась следующим образом: «С философской точки зрения парадокс времени делает очень трудным истолкование Апокалипсиса как книги о конце. Нельзя мыслить конца в историческом времени, по сю сторону истории, т. е. нельзя объективировать конца. И, вместе с тем, нельзя мыслить конца мира совершенно вне истории, как исключительно потусторонне событие. Это есть антиномия кантовского типа. Времени больше не будет, не будет объективированного времени этого мира. Но конец времени не может быть во времени. Все происходит не в будущем, которое есть разорванная часть нашего времени. Но это значит, что все это происходит в экзистенциальном времени. Это есть переход от объектности существования к субъектности существования, переход к духовности»[294]. Это общепринятая точка зрения: необходимо обращение свидетеля, он может свидетельствовать лишь в качестве обращенного, или свидетеля, который живет временем Конца. Стоит развести позиции эсхатологической метафизики (Н.Бердяев, Н.Федоров) и апокалиптической мистики, которой придерживались П. Флоренский и А. Белый [295]. Если первая опирается на формальную онтологию эсхатона, всемирный механизм Конца, то вторая рассматривает время приближающегося Конца как непрерывное присутствие Откровения. Тогда творчество в целом будет призмой, в которой перехватываются цвета экзистенциального Апокалипсиса; литература и философия представляют собой подобные призмы. Важность различия между двумя временами подчеркивается С.Булгаковым:

«Надо строго различать эти оба значения, хотя обычно они смешиваются в общем понятии эсхатологического. Это последнее относится не к свершениям исторического времени века сего, но лежащим за его пределами, в жизни будущего века, метафизической и даже метахронологической. Хилиастическое же уразумение последних времен и свершений относит их к жизни этого века, к истории, хотя даже и к метаистории, однако не в трансцендентном смысле жизни будущего века, но лишь к последней части его, тысячелетнему царству Христову на земле» \ [296]

Различие этих двух планов кажется несколько грубым, поскольку время апокалиптическое примыкает к эсхатологическому и является отмеренным фрагментом истории, которая завершается… Конец Истории немыслим (другое время, что за ним придет, не имеет места для тайнозрителя). Однако время ожидания конца не только мыслимо, но это действительно время, заполненное до краев ожиданием, это время, мыслящее ожидание, которое наполняет его Смыслом… В качестве образца этой двуплановости времени Булгаков приводит переживания кн. Андрея Болконского из «Войны и мира», показывая причастность новейшей русской литературы этому промежуточному состоянию: то острому ощущению наступлению Конца, то эсхатологическому отказу от Времени; граница между «временами» расплывается, часто путается, оказывается неопределенной. Литература Достоевского, стоит здесь заметить, выказывает большую чистоту жанра, ее апокалиптичность пронизывает общее чувство времени.