Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Ведь забегая вперед мы знаем, что произошло, и поэтому можем управлять временем происшедшего. Забегая, я оказываюсь в теперь, разрывая свое отношение с текущим временем, оно еще не наступило, а я уже в той точке, куда оно придет. Теннисная площадка должна иметь забеги, достаточные для того, чтобы теннисист мог использовать резервное пространство для удара. И забегая – т. е. дополняя свое движение необходимым для этого пространством, – телесное воображение подчиняет себе реальный опыт игровой ситуации. Опережать движение мяча каждый раз, как только противник отправляет его на твою сторону, пытаясь подавить твою игру либо мощью удара, либо хитростью. В любом случае, забегание вперед есть возможность оказаться вне времени, до времени, опередить само время. В таком случае экзистенциальное время полагается событийным, а не просто временем, которое проходит и может быть подвергнуто точному исчислению, датировке.

Власть хроникера-рассказчика над повествованием опирается на могущество анонимного Автора, существа безвременного, способного наблюдать то, что кажется недоступным обычному наблюдателю, – и главное, сжимать, делить, сокращать, останавливать время. В таком случае, если хроникер-рассказчик делает забегание, то он уже и не рассказчик, а автор, владеющий временем, в котором движется повествование. Забегание вперед – это попадание в теперь и открытие тогда. Опытный игрок готовится к ответному удару, зная заранее, каким он будет, точнее, даже не столько сам знает, сколько его тело, которое оказывается там, где должна быть встреча с мячом, посланным противником. Последствия удара нейтрализуются ответной, опережающей реакцией. Как игрок, я знаю, что и как должен делать, чтобы новое пришедшее мгновение ничего не могло изменить и не оказалось для меня проигрышем (временем катастрофическим). Представим себе другую ситуацию. Допустим, мы будем реагировать на всякий мяч так, как реагируют те, кто только учится играть в теннис. Обычно их ответ на удар противника следует после того, как мяч прибудет в то место площадки, где его появление неожиданно. И тогда тело начинающего игрока реагирует судорожным, истерически-конвульсивным ответом, нарушающим готовность к удару. Если бы подавляющее число раздражений воздействовали на сознание непосредственно, то это сознание погибло бы слишком быстро, не успевая ни отвечать на раздражения, ни гасить их ярость, отражать или стирать. Понятно, что воздействие никогда не является прямым, но опосредованным. Забегание вперед – действие похоже на припоминание. Другое дело, что у Достоевского нет готовности к возможному изменению, он не готов его принять. Изменение часто блокируется вытеснением, или временным забыванием, и только потом становится временем, которое воспринимается, следовательно, переживается вторично.

(3) Мгновения-события. (А. Белый). В романе А. Белого «Петербург» замечательно точно представлен опыт литературного Апокалипсиса. Литература Белого осознанно ставит перед собой подражательно-графоманские цели, навязчиво декларируя их. Но что важно! Белый не использует технику внешней подражательности или имитации чужого стиля, а стремится посредством понимания темпоральной природы произведения (речь идет прежде всего о произведениях Гоголя и Достоевского) воссоздать ритмическую структуру повествования классических литературных образцов. Действительно, это похоже по номенклатуре терминов и образов, но не по ритму письма, который отличается у Белого исключительной, неповторимой скоростью. Так, он намеренно акцентирует действие вдруг и ценность отдельного мига, что для Достоевского было не свойственно, но зато часто использовалось Гоголем в его литературной мимикрии. Так, одно произведение (Н. Гоголь) миметически отражает в себе временность другого (Ф. Достоевский) именно благодаря тому опыту времени, который представлен в «Петербурге». Время движется событийно, отдельные мгновения фиксированы в полноте событийного ряда, нет ничего, ни одного мига, который бы не был наполнен временем до предела, ведь каждое мгновение исполняется тут же и есть ничем не устранимый образец Конца времени. Все эти миги «Петербурга» осыпаются черным бисером букв на белую страницу, образуют рои, которые роятся, и каждая реплика, каждое слово, каждый звук, даже такой, как Ы, выделен и слышим, он может повторяться, но не смешиваться, и даже отдельные реплики из бесед в трактире остаются слышимыми, имеют, следовательно, значение мгновения. Я не говорю о смысле, который необходимо будто бы обязательно придать читаемому, а о четкости звукового рисунка, который тому же Белому намного более ценен, чем смысл.

«Иногда же чуждое „вдруг“ поглядит на тебя из-за плеч собеседника, пожелая снюхаться с „вдруг“ твоим собственным. Меж тобою и собеседником что-то такое пройдет, отчего ты вдруг запорхаешь глазами, собеседник же станет суше. Он чего-то потом тебе во всю жизнь не простит.