Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Условно реальное время (то время, которое мы должны считать реальным), здесь отмеченное, располагается вокруг границ темпорального промежутка, который обозначен как подлинное время романа, а подлинным является то, которое длимся: это месяц сентябрь. Предполагается, что есть хронологически отмеренный отрезок прямой, на котором мы размечаем единицу длительности повествования. Месяц сентябрь необходим для того, чтобы в экзистенциальном времени объединить разом множество персонажей, которые без него не могли бы встретиться. Следовательно, этот «сентябрь» становится чисто фиктивным, не действительным временем (которое будет длиться ровно 30 дней), а границами повествовательного времени. Достоевский

всегда понимает время как завершающееся или как должное завершаться. Поэтому для него нет длительности (хронологической), которая не была бы, в конечном счете, сведена к собственному завершению. Это может быть месяц, день, неделя, «8 дней», часть дня, «два месяца» или отдельное число другого месяца, и всегда это будет «огражденное», выделенное время, в котором и будут происходить события; этот промежуток, или интервал, соответствует эсхатону – времени, с помощью которого завершается Время. Вот тогда меняются скорости событий, поскольку они сжаты (перекроены, подвергнуты новому монтажу и новой развертке). Автор оперирует сжатостью, которую то ослабляет, расширяя промежуток и замедляя время, то сужает, усиливая быстроту событий. Реальная хронология остается вне повествовательного времени, которое предстает во всем богатстве новых качеств: оно пульсирует, течет, взрывается, останавливается или даже стоит как мертвая зыбь, оставаясь самым свободным временем, которым мы располагаем. Перед нами неисчислимое множество фраз, не оставляющих без внимания самые неприметные и мельчайшие временные интервалы: «…вся сцена продолжалось не более каких-нибудь десяти секунд»[298], «трех-четырех мгновений» и т. п.; а бывают и такие мгновения, которые повторяются: «Настоящая минута действительно могла быть для нее из таких, в которых вдруг, как в фокусе, сосредотачивается вся сущность жизни, всего прожитого, всего настоящего и, пожалуй, будущего»[299]

; или: «поутру, – то есть на седьмой или восьмой день после того, как…»[300], или «перелетаю пространство почти в два месяца; отмечаю день пятнадцатого ноября»[301], или: «сознание, блеснув на миг, быстро потухло», так «пролежал в беспамятстве ровно девять дней»[302]. Две-три секунды – интервал во времени минутной хронологии; две-три минуты – интервал в часовой хронологии; часы, или части дня, – интервал в суточной хронологии… Каждому классу хронологического времени соответствуют свое событийное время и то время, которое завершает последнее. Остановки, повороты, выпадения, сумеречные состояния сознания, сновидения и галлюцинации – постоянство присутствия таких знаков не-бытия в бытии говорит о том, что Достоевскому вообще свойственно апокалиптически переживать любое чувство, развертывать в конечном времени, завершающем ряде событий. Апокалиптическое переживание, правда, следует отличать от апокалиптического времени («времени прихода Мессии»).

Никакое событие не удерживается в одном интервале, требуется, по крайней менее, серия временных дат, чтобы описать область распространения события. Эти ряды сообщаются благодаря интервалу, включающему в себя другой интервал, а тот – следующий и так далее, и вплоть до того мгновения, когда самый большой интервал (а это и есть Вечность) будет поглощен самым малым (а это есть Мгновение). Формула следующая: мгновение равно тому минимальному интервалу, к которому сводимы интервалы любой длительности. Это важное условие совпадения указанных выше модальностей времени в апокалиптическом переживании. Время прошедшее, оно «всегда прошло», и именно поэтому оно воспринимается как один миг. Вот теперь (что здесь и вот тут, рядом и близко е с т &), а тогда

(то, что не есть). Если мы отказываемся их различать, то мы их приравниваем друг к другу. Все, что прошло, – время, тождественное мгновению. Для непосредственного восприятия все эти хронологические знаки – «два месяца», «два дня», «8 или 15 дней», «две-три секунды», «минута», «час» – знаки прошедших мгновений. Многие высказывания и эпизоды дискуссий вокруг темы самоубийства, которые вел Достоевский (ранее мы начали обсуждать эту тему), наиболее примечательная часть его апокалиптического миросозерцания.

Жанр откровения (признания): рассказы о «последних мгновений» перед казнью или перед самоубийством, – видение, которым распоряжается апокалиптик, пытаясь представить время предсмертное в открытости экзистенциального переживания. А это значит, что такое видение (в качестве Откровения) становится возможным, потому что человек переживает полное перерождение, то, что древние называли метанойей: