Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

В наблюдениях Ремизова за цветовым режимом романов Достоевского недостаточно принято во внимание это первоначальное световое напряжение. Красное и зеленое, коричнево-темный оттенок панциря тарантула и лака на картине Гольбейна-мл. или «желто-лимонная луна» – даже и не символы, скорее цветовые редкости, или какие-то перцептивные курьезы, и менее всего цветовые переживания[308]. Как мне представляется, Достоевский пренебрегал развитием цветового чувства, доставляющего форму вещи и ощущениям, и если «цветовое» все-таки появляется, то его удельный вес в световом режиме минимален. Не чувствуется необходимости в интенсивном «окрашивании» предметов, лиц, пейзажей, нет насыщенной цветовыми бликами атмосферы дня или утра. Одиночный цвет, даже вспышка, небольшая импульсация цветового пятна так и остается декоративным убранством сцены или пейзажа. Что удивительно в позиции Ремизова и перед чем испытываешь невольное восхищение – это его способность к гиперчувствительному миметизму. То, что он делает, похоже на интерпретацию классических образцов отечественной литературы у Мережковского, Розанова, Белого, в которых результат достигается благодаря личной силе миметического присвоения чужой идеи. Только миметически присвоенное может быть понято. Первоначальная выборка раздражителей совершенно произвольна, зато миметически она совершенна и точна. В литературе Достоевского бред и сопровождающие его явления – например, ауратическая доминанта цвета,

красного!зеленого, появляется одновременно; один (красный) на фоне другого (зеленого). Другие части зрительного спектра живопись Достоевского почти не использует или использует крайне редко. Цвет лишается всякого, даже декоративного качества, он – не украшение. Это двуцветие красного/зеленого, постоянно упоминаемое, оказывается, имеет, помимо привычного цветового значения, еще и клиническое[309]. Мало того, в этих цветах мистически отражается цвет камней Апокалипсиса[310]

.

Двуцветие действует как символ припоминания, указывающий на первоначальную сцену насилия: «Был уже полный вечер; в окно моей маленькой комнаты сквозь зелень стоящих на окне цветов прорывался целый пук ярких косых лучей заходящего солнца и обливал меня светом. Я поскорее закрыл опять глаза, как бы жаждая возвратить миновавший сон, но вдруг как бы среди яркого-яркого света я увидел крошечную точку. Она принимала какой-то образ, и вдруг мне явственно представился крошечный красненький паучок. Мне сразу припомнился он на

листке герани, когда так же лились косые лучи заходящего солнца. Что-то как будто вонзилось в меня,, я приподнялся и сел на постель…»[311]

Так, Ставрогину вспоминает тот день… Красное – на – зеленом – цветовой символ плотского, неудержимо звериного сладострастного начала. Нечто вроде ядовитого укуса, затем действие яда, проникшего в ослабленное тело героя, захватывает его целиком, появляются признаки распада и смерти.

<p>4. План и время</p>

Подведем некоторые итоги. Теперь ясно, что в литературе Достоевского традиционная схема времени прошлое/настоящее/ будущее не просто мало используется, но исключается из реального (экзистенциального) времени. Время временность, современность – это среда, не линия эстафет, а множество одномоментных истечений и пульсаций, «вспышек», <о>взрывов» в переживаниях, причем опознается Достоевским только время «рассказываемое», экзистенциальное, которое заполнено и заполняется событиями. Время внесобытийное, незаполненное, не является временем.