Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Отмеченная А. Жидом особенность ритмической кривой катастроф в романах Достоевского, это vortex, водоворотное движение дает нам динамический слепок этого невообразимого движения, форму настоящего времени в системе действующих сил, отрицая всякое значение трансцендентального плана истории (линейной) в логике будущих событий. «Вместо ровного и медленного течения событий, как у Стендаля или Толстого, у него (Достоевского) бывает момент, когда эти события скрещиваются и связываются в узел, образуя своего рода концентрическое сплетение; это – водовороты

, в которых элементы повествования – моральные, психологические и внешние – теряются и снова отыскиваются»[312]. Эту идею подхватывает Ж. Катто, придавая ей более общее значение с точки зрения времени мощи: «Ускорение поражает больше всего.<…> В действительности – это восходящая кривая с длинными периодами замирающего движения, или, как замечательно тонко уловил П. Клодель, ибо трудно найти более подходящее слово, – кривая в широких крещендо»[313]

. Можно ли объяснить ритмическую структуру романов Достоевского на основе общей эпилептической кальки? Тем самым подменить ритм поэзиса циклотимией эпилептического припадка. Как если бы мы могли приравнять циклотимию в протекании болезни и тот ритм, который разрушается именно в силу ее столь жестокого вторжения в витальность существования страдающего субъекта. Вот здесь-то и ошибка! Конечно, нельзя переносить чисто клинические данные на материал литературных событий (мы уже это обсуждали ранее). Ведь повествование развертывается в каждом из произведений по-разному, и самое главное, оно не повторяет и не может заимствовать клиническую схему в качестве единой ритмической кальки. Речь же идет о множестве вспыхивающих то там, то здесь переходов, но нет единого перехода, одного взрывного, который разом бы уничтожал все предшествующие. Ведь именно ауратическая зачарованность повествовательна, а не момент самого припадка, это прехождение черты, трансгрессия, болевой шок, «кошмар», «смерть» и последующее полное забытие.

Обретенный жизненный опыт не открывался Достоевскому в рефлексивной конструкции прошлого. И в этом не было никакой необходимости, так как кривая времени замкнута на саму себя: время, свершаясь, себя устраняет. Вот почему весь опыт времени собирается не в одном измерении, не в линейном сцеплении исторического (эпического), но собирается, я бы даже сказал, «нагнетается» из множества разнокачественных по протеканию событий, ведь в каждом из них страстно желаемое будущее – остановка времени. Индивидуальное становление как самоцель осуждалось Достоевским крайне решительно. Термин «обособление» он использовал, чтобы подчеркнуть разрыв между замыкающейся в себе индивидуальной жизнью, отдельным «сознанием» и нравственно-целостными основами народной жизни. План истории, независимый от нравственно-религиозного выбора, ставился им под сомнение. Для него была чужда мысль о линейном развитии времени истории. Говорить о «прогрессе», «субъекте истории», «цивилизации» тем более абсурдно, что существует Евангельский первотекст, завершивший в одном великом образе Спасения все события мира. Достоевский постоянно размышляет о том, откуда могла возникнуть эта навязчивая потребность в высказывании своеволия, обособления человеческого «я» перед лицом высшей нравственной силы, воплощенной в образе Христа.

«Человек, как личность, всегда в этом состоянии своего общегенетического роста – становился во враждебное, отрицательное отношение к авторитетному закону масс и всех. Терял поэтому всегда веру в Бога. (Тем кончались всякие цивилизации. В Европе, например, где развитие цивилизации дошло до крайних пределов, т. е. до крайних пределов развития лица, вера в бога в личностях пала.) Это состояние, т. е. распадение масс на личности, иначе цивилизация, есть состояние болезненное. Потеря живой идеи о Боге тому свидетельствует. Второе свидетельство, что это есть болезнь, есть то, что человек в этом состоянии чувствует себя плохо, тоскует, теряет источник живой жизни, не знает непосредственных ощущений и все сознает.

Если б не указано было человеку в этом его состоянии цели, мне кажется, он бы с ума сошел всем человечеством. Указал Христос»[314].