Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

(1) Представление схемы времени. Какое бы время из традиционной схемы мы не взяли, ни одно из них не имеет особого статуса, их область существования едина и не может разделяться. Настоящее время, или то время, которое возникает перед нами, указывая на себя как на событие, я называю

деиктическим. Такое событие не требует интерпретации: «Вот оно, это событие, только свершилось, только что было, и может быть только так!» – в мгновение свершения, открытое всем другим событиям, проходящим через время настоящего одной волной. Настоящее как объективное время – это форма деиктического события, на него достаточно указать, чтобы, во-первых, оно стало событием и, во-вторых, тут же исчезло, чтобы получить определенное место в памяти. Иногда настоящее замедляет ход, растягивается, становится предельно вязким, потому что события в нем не свершаются, задерживаются, хотя готовы свершиться… На фоне вечного настоящее дробится на бесконечно малые единицы мгновенного, подобно тому, как тьма, полумрак и другие способы затемнения пространства получают статус идеальной среды, способной воспринять любую световую интенсивность, вспыхнуть, оставить след, осветить. Время настоящего будто бы есть и

не есть. Действительно, можно ли говорить о настоящем, что оно

воспринимается, если оно обладает текучей временной формой, исчезающей, крайне неустойчивой? Можно, но лишь в том случае, если мы придадим ему трансцендентную форму – форму вечности. Настоящее же текуче, неопределенно, мгновенно и не имеет никаких оснований для существования, оно бесформенно и случайно. Вот почему оно нуждается в такой форме

времени, которая бы противостояла его исчезновению.

Не только романы, но и письма, дневники, записные книжки Достоевского выдают особое отношение к будущему. Здесь есть и пренебрежение и надежда на исполнение в нем самого времени. Что-то свершается, каждое мгновение ускользает из времени настоящего, хотя только в нем оно проявляется. Публицистика Достоевского – пример полной вовлеченности во время настоящего, писатель – участник происходящего. Близость к событию не позволяет ему дать отстраненное и потому адекватное целостное изображение текущих событий. Однако статус хроникера-рассказчика в романе все же иной: с трудом отличая себя от происходящего, поскольку погружен в него, он пытается выйти за границы настоящего с помощью контроля над скоростью происходящих событий. Стоит сказать о том, какое время Достоевский «не знает». Отсутствует связка прошлое-будущее, но действует другая: настоящее-вечное, минимально краткая длительность и максимально большая, сверхбыстрота и сверхмедленность. Что значит не иметь будущего? Это значит не проектировать, это значит составлять такие планы, которые постоянно корректируются, отменяют друг друга, ни один из них не может стать «последним». Вспомним о «плане планов», так вот такой метаплан, или план трансцендентальный, отсутствует. Но именно такой план, который не есть план (по одному определению), оказывается планом (по другому). Нет линейного протекания, но есть вертикальная ось времени, на ней – срез отдельного мгновения… Будущее возможно, как род силы событийного взрыва, «мгновенной вспышки», оно ожидаемо, но как близкое предчувствие завершения всех времен, или наступления конца (известный эсхатологизм времени). Именно эта финальная сила (катастрофическая) вполне случайным образом сводит мельчайшие мгновения настоящего в одной точке, центростремительно вовлекая их в воронку вечности и, следовательно, исполняя. Но разве можно считать будущим временем то, что, свершаясь, отнимает у нас само время?