Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«Надо сделать братство во что бы ни стало. Но оказывается, что сделать братства нельзя, потому что оно само делается, дается, в природе находится. А в природе французской, да и вообще западной, его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное, начало особняка, усиленного самосохранения, само промышления, самоопределения в своем собственном Я, сопоставления Я всей природе и всем остальным людям, как самоправного отдельного начала, совершенно равного и равноценного всему тому, что есть, кроме него. Ну, а из такого

самопоставления не могло произойти братства. Почему? Потому что в братстве, в настоящем братстве, не отдельная личность, не Я, должна хлопотать о праве своей равноценности и равновесности со всем остальным, а все остальное должно бы было само прийти к этой требующей права личности, к этому отдельному Я, и само, без его просьбы, должно бы было признать его равноценным и равноправным себе, то есть всему остальному, что есть на свете. Мало того, сама-то эта бунтующая и требующая личность прежде всего должна бы была все свое Я, всего себя пожертвовать обществу и не только не требовать своего права, но, напротив, отдать его обществу без всяких условий»[334].

Достоевский пытается добиться именно такого, обратного эффекта, полного и сокрушительного слияния одной личности с другой; тем самым устранить какие-либо отличия, определяющие разнообразие Я-идентичностей. Никакая обособляющаяся себя личность не может считаться полноценной и достигнуть внутреннего синтеза, высшей гармонии. Эгоистическое «я» должно быть принесено в жертву общему, целостному народному бытию. Другими словами, требуемой народной идентичностью обладает лишь коллективное «мы», в котором отдельное «я» не сможет обособляться, стремиться к

обособлению.

14. Избранный тон речи – апокалиптический.

Достоевский не перестает предупреждать о наступлении «последних времен». В литературном опыте (который, конечно, надо отличать от полемических сочинений и «Дневника писателя») Достоевского мы находим острое переживание времени, которое поддерживает ритм и «скорость» событий в повествовании. Мы определили это время как «вдруг-время» и ввели это понятие как основу в определение поэтической онтологии Достоевского. «Вдруг-время» – это время предостережения. Оно каждый раз заканчивается, не заканчиваясь: мгновения следуют одно за другим, поддерживая друг друга и обещая завершение всех времен. Мы изучали «вдруг-время» с точки зрения определяющих повествование Достоевского топологических характеристик, что позволило, в конечном итоге, найти произведенческое единство литературного опыта. «Вдруг-время» атакует наше восприятие из пустоты формы, которая заполняется мгновениями, оставаясь открытой и незаполняемой. Собственно, в пушкинской речи латентным образом сохраняются все эти характеристики «вдруг-времени», ничего устойчивого, все находится в движении, каждая мысль в стадии мгновенного разрешения. Сила и пластика художественной выразительности зависит у Достоевского-автора от способности к миметическому освоению времени. Но это время, как мы повторяли, заканчивающееся, апокалиптическое. «Вдруг-время» – это есть мимесис заканчивающегося времени, мимесис отрицательный.

Времени как будто и нет, оно теперь – лишь одно из мгновений.