Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

8. Итак, перевоплощение мы должны понимать как особую форму мимесиса, не сопоставимую ни с имитацией, ни с подражанием. Действительно, ведь имитация – это вполне осознанное действие подражания Другому, причем, как всякое подражание, оно может лишь механически передать какие-то стороны, не схватывая сути того, чему подражает. Есть еще и другая функция подражания – симулятивная, что можно назвать притворством или обманом, – осознанное и расчетливое подражание, что позволяет скрыть истинные цели, даже «исчезнуть», но не перестать существовать. Действительно, ведь достаточно подумать о том, что полное перевоплощение привело бы прямо к завершению образа Христа в человеке. Если Образ недовоплощен, то не может быть завершен. Национальные европейские гении настаивают на своей уникальности и неподобии с Другим, они утверждали свое мировое значение в острой межнациональной конкуренции культур и мировых политик. Напротив, национальный русский гений склонен видеть в своей способности к перевоплощению единую судьбу всех других народов. Однако отрицание собственного начала, т. е. того же естественного обособления, становления «я», определяющей индивидуацию Self-Identity, вовсе не гарантирует возможность принять в себя Другого.

9. Полемические статьи Достоевского (прежде всего опубликованные в «Дневнике писателя») настолько нагружены актуальной современностью – реакцией «на злобу дня», – что установить их логические основания трудно. Как замечали либеральные противники, его речь оказалась насквозь фантастичной, имеющей мало отношения к реальности. Однако логическую последовательность идей Достоевского можно найти, опираясь на идею поэтической онтологии. В своем исследовании[330] мы пришли к выводу о том, что миметическая матрица литературы Достоевского – это «вдруг-время» (единица литературного опыта) – включает в себя положительную и отрицательную формы мимесиса, причем не смешивая их, но и не разъединяя. Отсюда два типа персонажей, доминирующих в литературе Достоевского: один тип все в себя включает, и нет ничего, что могло быть в него не включено, – это так называемый универсальный мировой тип

(«всечеловек»); другой тип, напротив, себе чужой, захвачен раздвоением/обособлением, вынужден ради другой «земли-почвы» скитаться по миру, не находя ни себя, ни пристанища, двойник самого себя. (Когда-то Ж.-П.Сартр удачно назвал этот тип «бездомной трансценденцией».) Но вот что интересно: игра этих +/-уравнивает типы между собой; можно предположить, что они лишь отрицательная и положительная сторона единого типа, как бы две тенденции, которые резонируют друг в друге, но не уничтожают общего эха[331].

Важнейшая оппозиция, указывающая на стратегию поэтической онтологии литературы Достоевского, – отношение «обособление/перевоплощение», то, что мы определили как отрицательный и положительный мимесис. Надо заметить, что в литературном опыте Достоевского доминируют в основном разнообразные формы негативного мимесиса (отрицательного)

<p><emphasis>Воля к форме</emphasis></p>

10. Как же размышляет Ф.Д., есть для его мысли какие-то правила, поддерживающие логику рассуждения в целом? Думаю, что воля к форме

– это особенность, определяющая мысль Достоевского. Но что за форма? Это форма пустая или постоянно опустошаемая тем, что ее заполняет. Если форма настолько пластична и «безразмерна», что может заполняться самым неопределенным содержанием, то она остается всегда пустой, т. е. требующей для себя заполнения. Вспомним известные сетования Достоевского на свое писательство (стиль): «Формы не имею…» и т. п. Вспомним также и про план и

так называемое планирование, которое также выражает собой воление к форме. Такой законченной формой может быть только совершенное произведение, естественно саморазвивающийся организм, ничего не заимствующий извне: «…Пушкин был всегда цельным, целокупным, так сказать, организмом, носившим в себе все свои зачатки разом, внутри себя, не воспринимая их извне. Внешность только будила в нем то, что было уже заключено во глубине души его»[332]. Достоевский обращается к «Пушкину» как к целостному и завершенному идеальному типу, который в состоянии завершить все незавершенные человеческие типы (племена и народы). Имя Пушкин – имя национально-мирового мифа, которым политически управляет русское литературное самосознание. Ъолеть к Пушкину, это волеть к чистой форме абсолютного наднационального художественно-культурного мифа.