Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Дополнение. Близость с Хайдеггером и всей немецкой герменевтической традицией, рассматривающей голос как некую данность, не физиологически-акустическую, а понимательную (герменевтическую) субстанцию. Вот, например: «Слышание конститутивно для речи. И как словесное озвучание основано в речи, так акустическое восприятие в слышании. Прислушивание-к (horchen)… есть экзистенциальная открытость вот-бытия (Dasein) как со-бытие (Mitsein) для других. Слышание конституирует даже первичную и собственную открытость вот-бытия для его самого, своего умения быть в качестве слышания голоса друга, которого всякое вот-бытие носит с собой. Вот-бытие слышит, потому что понимает. (Das Dasein hort, weil es versteht.) Как понимающее бытие в мире (In-der-Welt-Sein) с другими оно послушно вот-бытию совместно с другими (Mitdasein) и себе самому в этом послушании к ним принадлежно. Слышание-друг-друга, в котором складывается бытие, имеет возможные способы следования, сопутствия, привативные модусы неслышания, противоречия, упрямства, ухода. На основе этой экзистенциально первичной способности слышать возможно нечто подобно прислушиванию, которое феноменологически еще исходнее, чем то, что в психологии „ближайшим образом” (“zunachts”) определяется как слышание, ощущение тонов и восприятие звуков. И прислушивание также имеет бытийной род понимающего слышания Dasein. „Ближайшим образом” мы вовсе никогда не слышим шумы и звуковые комплексы, но скрипящую телегу, мотоцикл. Слышат колонну на марше, северный ветер, стук дятла»[192]. За звуковой формой скрывается вещь, живая предметность опыта: не надо вслушиваться, чтобы слышать, и слышим мы сразу же и также сразу же не слышим или слышим плохо. Мы вслушиваемся, чтобы понять то, что мы слышим. Ближайший к нам мир наполнен теми вещами, чью звуковую форму мы перцептивно освоили, так что слышим их без какого-либо вслушивания. Хайдеггер обосновал в слушании феноменологическую основу восприятия, поскольку слышимое наделено материальными качествами, чем-то вроде вещной оболочки, которой она сообщает о себе. Слышимое вещно, в этом смысле каждое звучание образует смысловое единство, которое обращает к нам вещь слышимой стороной.

В литературе Достоевского этот разрыв между слушаемым и слышимым постоянно подчеркивается, поскольку читателю реальность дается в игре голосов, шумов, криков (звуковые эффекты, похожие на эхолалию), которые не имеют сенсорно точно локализуемого референта. Каждый голос равен другому и ничем от него не отличается, разве только идеально, своими функциями в диалоге. Напротив, слышать, прислушиваться, чтобы расслышать, – это находиться с миром во внешних, объективированных отношениях. Очевидно, отличие реальной сонорной среды от галлюциогенных, бредовых и сновидных образов. Слышание не контролируется слушанием и создает тот изначальный расщеп: мое сознание в патологии – случайное собрание чужих голосов. Можно, конечно, возразить, что выражение «слышу Другого, не себя» – лишь литературный жест, нечто похожее на известное «как бы». На самом деле принцип двойничества., если проследить, как ему следовал Достоевский, начиная с повести «Двойник» до «Записок из подполья» и далее к романам «Преступление и наказание», «Подросток» или «Братья Карамазовы», явно становился все более осознанным повествовательным приемом.

VI. Диалогика: pro et contra

1. Что такое <emphasis>диалог?</emphasis>