Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Бахтин уравнивает отдельное сознание с личностью, голосом, правовым субъектом, «я», что позволяет ему варьировать свою аргументацию. Или что значит «множественность сознаний» – что это, как не фикция? Но эта фикция, которая используется Бахтиным для придания завершенной стройности своей концепции, не может быть применима к литературе Достоевского. Сознание множественно тогда, когда оно теряет единство и распадается. Сознание-в-распаде и есть то, что Бахтин называет «множественностью сознаний». Вот такой тактикой подмены понятий продолжает пользоваться Бахтин: называю одно, но имею в виду другое, или: когда я говорю слово сознание, то вы должны под этим термином понимать самосознание, когда говорю самосознание, то на самом деле имею в виду диалог, когда диалог, то значит это должен быть или Шалый, или Большой.

Почему, зная, насколько для Достоевского была важна тема сознания как болезни (сюда примыкают и другие: темы сновидения, бреда, бессонницы и галлюцинаций), Бахтин нигде не только не упоминает о ней, но и вообще выводит за скобки диалогического анализа? «Самосознание» для него становится условием sine qua non диалогических отношений, толкуемых из внутренних потребностей развития сознания. Неизвестно, насколько Достоевский был знаком с психиатрией и «душевными болезнями» своего времени, но то, что им описываются все-таки паранормальные («фантасматические») состояния человеческой психики, указывает на особый психомиметический режим его литературного опыта[199]. Как понимать повествовательные знаки, которые в литературе Достоевского обозначают определенные «странные» или «мистические» состояния сознания главных героев? Разве только болезнь может их объяснить? Если мы скажем, повествование фантастично, потому что герой «не в себе», что в данный момент он бредит, видит сон или впал в беспамятство. Можно сбиться со счета, сколько раз нам сообщается о странных состояниях Раскольникова. Зачем это нужно – не затем же, чтобы действия, которые он совершает, мы посчитали фантастическими проекциями «больной души» на мир? Действительно, повествование застревает в путах сна, господствуют рассеянность, оцепенение, сумеречные состояния, характерные для бессонницы… Но тогда Раскольников никакой старушки процентщицы не убивал, а если и убивал, то только в сновидном трансе. Да и Свидригайлов тогда не совершал своего особого преступления («растления малолетней девочки»), не было и «убийства жены», приписываемого ему недоброй молвой, да и сам-то он действительно застрелился? Можно ли установить хоть какую-то логику правдоподобия, т. е. соответствия романных событий реальному опыту сознавания?[200] Если Раскольников действительно так стремится к сверхчеловеческому могуществу, то зачем эта старушка, можно было бы найти жертву и побогаче, более соответствующую успеху преступного замысла. Если Раскольников хотел преодолеть в себе страх перед решающим поступком и стать Наполеоном, исполнить высшее предназначение, пренебрегая человеческой моралью и ответственностью, то именно этого он и не добился. Однако все эти аргументы повисают в воздухе, когда мы начинаем понимать провокационность замысла, даже самим Достоевским неосознаваемую попытку снизить значение трагедийного комическим аргументом. Ведь Раскольников насколько ужасен, настолько и смешон в жалких попытках обрести уважение к себе, – ему не вырваться из рессентиментного автоматизма… Смешное, смех часто выступает скрытым фоном для драматического напряжения отдельных сцен.

В «Записках из подполья» мы присутствуем при рождении так называемого психомиметического двойника. Все построено на умножении контроля «я» над содержаниями сознания. Ведь быть в сознании или быть сознательным – это усиленно сознавать. Усиление сознательности «я» ведет к тому, что оно, становясь все более сознающим, утрачивает отношение к себе как целостному единству. Усиленно сознающее «я» не может быть ограничено одной формой сознавания, это «я» имманентно любым собственным содержаниям и поэтому сознает себя во всех возможных невозможных и самых чудовищных желаниях. Парадоксия подпольного поведения объясняется мотивами усиленного сознавания. И именно тогда, когда никакие средства критической рефлексии – учет степени парадоксальности происходящего – не в силах справиться с распадом сознания, вот тогда-то и возможно появление двойника. Подпольный человек, «усиленно сознающий», провоцирует рождение двойника. Герой подполья излагает эту точку зрения со всей страстью человека ressentiment’a: